Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров Страница 4

За решёткой хлопали двери, брякали ключи, сипел дежурный телефон, а из соседнего закутка хрипло орал пьяный:

— Начальник, я свой!

В этом и было всё отделение: каждый второй тут числился чьим-нибудь «своим». А «своим» можно чуть больше.

— Тебе хана, понял? — зашипел Клёпа, косясь на дверь. — Рашпиль тебя с потрохами сожрёт. А ментам я сразу скажу, кто всё тут замутил.

Я даже головы к нему не повернул. На таких лишнее движение тратить — всё равно что спорить с грязью на ботинке.

— Тявкать будешь, когда спросят, — сказал я. — Пока заткнись.

Клёпа ещё шипел себе под нос, когда в коридоре звякнули ключи. К решётке подошёл сержант — плотный, небритый, в мятой форме. От него тянуло потом, куревом и дешёвым одеколоном. Он с ходу врезал дубинкой по прутьям. Железо звякнуло так зло, что Клёпа дёрнулся всем телом.

— Рты закрыли, мусор детдомовский! — рявкнул сержант.

Лёха сразу дёрнулся вперёд, Игорь напрягся. Сержант только этого и ждал: дай ему повод — и он с радостью покажет, кто здесь власть. Я повода не дал.

— По железу не бей. Я не глухой. Кого ведёшь?

Сержант уставился на меня с перекошенной рожей. Раздражение у него стало личным, а злой человек чаще торопится. Может, работать начнёт быстрее.

— Тебя, оборванец, — процедил он. — Майор заждался. Пошли. Расскажешь, как уважаемых людей жёг.

Из соседнего помещения опять донеслось:

— Начальник! Да я ж сказал: сукой буду, не я это!..

Сержант даже не дёрнулся. Отпер клетку, и я сразу увидел, как Лёха уже раскрывает рот — то ли огрызнуться, то ли ляпнуть такую херню, после которой станет совсем весело. Клёпа тоже вскинулся, почуяв шанс опять вякнуть.

— Без меня ни слова, — отрезал я. — Лёха, рот. Игорь, Клёпу придержи.

Игорь кивнул сразу. Лёха зло сглотнул, но заткнулся. Клёпа тоже осёкся и только шмыгнул носом.

Сержант защёлкнул браслеты на моих запястьях и нарочно дожал металл сильнее, чем надо. Показывал, что хозяин здесь он. Я дал ему наиграться.

За спиной сухо щёлкнул замок. Из глубины дежурки донёсся звон эмалированной кружки и чей-то кашель. Летняя жара стояла такая, что в отделении держали настежь всё, что вообще открывалось.

Пока меня вели по коридору, я успел заметить две вещи: здесь никто не торопился, и здесь никто не сомневался, что подростка можно оформить в любую форму, если взрослым так удобнее.

А вот кабинет, куда меня привели, был закрыт. Сержант постучал и открыл дверь только после разрешения изнутри.

В кабинете было не прохладнее, чем в обезьяннике. Только здесь жара мешалась с дымом дешёвых сигарет. На подоконнике мутнел графин, рядом чернел телефон с засаленной трубкой. У стены криво стоял шкаф, набитый папками. На столе, рядом с переполненной пепельницей, темнели круги от стаканов и прожжённый лак. У стола уже сидела заведующая. Она комкала платок, вытирала свои крокодильи слёзы и косилась на майора.

На углу стола лежал мятый пакет из гастронома; из-под папки торчали банка растворимого кофе и горлышко бутылки. Едва меня завели, майор сразу прикрыл это добро папкой и подтянул к себе.

— Вот он, красавец, — бросил сержант и толкнул меня вперёд, будто мешок с картошкой.

— Валерочка, ну что же вы натворили… — тут же запричитала заведующая. — Товарищ майор, снимите хоть наручники, он же…

— Пускай постоит, — отрезал майор, даже не поднимая глаз.

Я ждать разрешения не стал. Носком подтянул к себе стул и сел сам. Наручники звякнули о дерево. В таких местах нельзя дарить им удобную позу.

Только после этого майор поднял голову, кашлянул в кулак и посмотрел на меня. Лицо у него было усталое, усы — жёлтые, прокуренные.

— Всё будет хорошо, Валерочка, — зажужжала над ухом заведующая.

Майор покосился на настенные часы и кивком отпустил сержанта.

— Мы ещё кого-то ждём? — спросил я.

Он снова покосился на часы — уже раздражённо, будто сам вопрос его задел.

— Из инспекции по делам несовершеннолетних, — нехотя процедил он.

Понятно. Я ждал сейчас какую-нибудь жёсткую тётку. Спорить тут было не с чем: несовершеннолетний был как раз я.

Заведующая снова задышала в платок, майор уткнулся в бумаги, и тут в дверь постучали. Он сквозь зубы выматерился, убрал пепельницу в ящик, подтянул китель и бросил:

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошла слишком молодая для этой прокуренной дыры женщина. Аккуратная, собранная, с папкой в руках, в чистой блузке, которая здесь выглядела почти вызывающе. Сбила она не красотой, а тем, что здесь ей было не место. Я ждал привычную мясорубку в юбке, а вошла почти девчонка.

Майор скривился так, будто ему подменили нужный инструмент.

— А где Виолетта Аркадьевна?

— В отпуске. Я за неё, — спокойно ответила инспектор.

И тут же перевела взгляд с меня на наручники, потом на майора:

— Почему несовершеннолетний в наручниках?

Майор шевельнул своими усами-щёткой, буркнул что-то невнятное, но наручники снимать не стал. Потом прищурился, смерил Веронику раздражённой усмешкой, будто прикидывал, сколько в ней реального веса, и спросил:

— Вы понимаете, куда лезете, Вероника… — он сделал короткую паузу. — Викторовна?

Инспектор не стала играть в оскорблённую честь.

— Понимаю.

Майор криво усмехнулся и постучал ручкой по столу.

— Ну тогда начнём. — Он раскрыл папку и неторопливо пролистнул несколько листов. — У Дёмина приводы. Драки. Мелкая кража. Снова драка. Картина знакомая. Парень горячий, с дисциплиной не дружит, на замечания отвечает кулаками.

Он захлопнул папку, поднял на меня глаза и с нажимом добавил:

— А теперь ещё и благотворителя огорчил. Уважаемого человека.

На этом слове всё встало на место. Майор уже решил, кого здесь прикроют, а кого оформят. Я даже не шелохнулся. Просто запомнил.

Вероника тоже.

Инспектор чуть подняла глаза, коротко глянула на майора и что-то отметила у себя в папке.

— Хочешь — пойдёшь как за нападение. Хочешь — как за поджог. Хочешь — вообще как отморозок, который чуть всех не спалил. Бумаги я подберу.

Майор раскладывал варианты, как карты на стол. Не важно, что там потом рассыплется. На малолетку и этого хватало — закрыть вопрос быстро и удобно.

Заведующая рядом тяжело вздохнула, ещё сильнее скомкала платок.

— Борис Иванович… ну что-то же можно сделать?

Это был старый спектакль. Один давил, другая просила «по-человечески», а нужный человек в конце сам подписывал себе удобную вину, чтобы все спокойно выдохнули и