Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 38

— Здравствуй, мой дружок, здравствуй! Прости, что не поспел ко дню твоего рождения, — ответил Михаил Илларионович.

— А ты все растешь, Прасковьюшка! — сказал он, целуя дочь.

Девочка смутилась: она в самом деле была уже ростом выше маменьки. Почти мне по плечи.

Все направились в гостиную.

Навстречу им спешили две средние дочери: десятилетняя Аня, такая же худенькая, как мать, только с голубыми глазами, и девятилетняя, черноглазая, по-кутузовски крепкая, плотно сбитая, папина любимица Лиза.

Михаил Илларионович обнял их. Ко мне приласкался домашний кот. Потерся о ноги.

Из дальних комнат с радостными криками уже бежали самые младшие — пятилетняя Катя и четырехлетняя Даша.

Девочки облепили отца.

— Погодите, вот я достану вам варшавские подарки, — сказал Кутузов. — Эй, Прохор!

— Чего изволите, ваше превосходительство? — выглянул из прихожей денщик, как всегда хмурый, успевший уже занести из кареты вещи.

— Принеси-ка сюда меньшой чемодан.

— Подарки! Папа привез подарки! — прыгали вокруг отца девочки.

Екатерина Ильинишна улыбалась.

Денщик внес чемодан. Я перенес корзину гостинцев для слуг. Михаил Илларионович открыл его.

Дети с любопытством заглядывали в чемодан: что там?

Прасковья стояла поодаль. Ей тоже хотелось заглянуть, но было неловко: как маленькая!

— Вон что-то…

— Красивое… Золотое… — тараторили дети.

— Ух, ты!..

— Это не ваше, это мой парадный мундир. Вот, получайте! — сказал папенька.

Вынул из чемодана четыре совершенно одинаковые куклы — я сам их выбирал на ярмарке. Помню, хотелось еще взять вязаного Петрушку, но в Варшаве его было не отыскать. Зато куклы были одеты в польский национальный костюм — юбку и шнуровку. Всем детям досталось по большому шоколадному барашку.

— Спасибо, спасибо, папенька! — защебетали девочки. Тотчас же занялись куклами. Отошли в сторонку и стали рассматривать, у кого красивее цвет юбочки, у кого какой корсетик. Только Лиза не отходила от отца. Держалась за его руку, восторженно глядя на папеньку снизу вверх.

— Почему это не зайчики или медведи, а барашки? — заинтересовалась Екатерина Ильинична.

— Это польские рождественские подарки, милая моя. Агнец непорочный. Видишь, возле каждого — хоругвь. А вот, Прасковьюшка, и тебе гостинец, — кивнул мне. — Гриша, подай нашей красавице.

Я протянул старшей дочери золотое колечко.

— Может, велико будет? Я не знаю, какие у тебя пальцы. Брал на свой мизинец.

— Спасибо, папенька, как раз впору, — зарделась от удовольствия Прасковья.

— А это тебе, дружок! — передал жене сверток Кутузов.

— Ты очень мил, мой дорогой. Это что же такое? — говорила, поспешно разворачивая подарок, Екатерина Ильинична. Сейчас она напомнила мне тот день, когда я вынес ее на руках после наводнения к ступенькам причала. Нева тогда разбухла, затопив немало домов. Взгляд хозяйки был таким же, как прежде, когда я сопровождал их на гуляниях в Масленицу. Помню, как они тогда на каруселях поцеловались первый раз.

— С цветами! Ох, какое красивое! — восхищались девочки.

— Это итальянский флер на бальное платье. В Париже и в Варшаве все знатные дамы носят, — пробурчал недовольно мимо проходящий Прохор. Чемодан за чемоданом, узел за узлом, корзину за корзиной, он продолжал выносить из кареты. Вскоре прихожая стала похожа на сказочную пещеру Аладдина.

— Правда, хорошенькое! Какие красивые розаны! И дорогой этот отрез, Мишенька? — спросила супруга.

Кутузов беспомощно глянул на меня единственным глазом. Оно и понятно, все подарки-то покупал я, а не он.

— Шестнадцать червонцев заплатили, — признался я честно.

— Ох! Ну и зачем было тратиться? — притворно недовольным тоном говорила Екатерина Ильинишна, с восхищением разглядывая тонкую материю. Видно было, что подарок ей нравится. — А каким же покроем шьют в Варшаве? Парижским? Открытая грудь и плечи?

— Парижским, парижским. Все открыто, — бурчал расстроенный Прохор. — Таким покроем, как Федька Ростопчин смеется с нашим Гришкой: словно с вывески торговых бань — дамы чуть ли не нагишом ходят!

— А рукава, папенька, носят одинакового цвета с юбкой? — закидали вопросами девочки.

— Разные.

— Папенька, а туфельки с пряжками? На каблучках? А платьица из парчи или кружев?

Кутузов, улыбаясь, потрепал дочек по щекам:

— Не помню, дружочки мои. Я, право, как-то не присматривался… Чепцы и косынки весьма разнообразны.

Я едва сдерживался от смеха, видя, как конфузится глава семьи, когда дело коснулось модных нарядов.

— Мишенька, а какие носят прически? — не унималась Екатерина Ильинична. — Высокие или взбитые, вроде лебяжьего пуха? Гнездом или кораблями заморскими?

— В большинстве случаев высотой с башню, — уже полностью растерялся Михаил Илларионович. — И наверху еще разные фигурки — пастушки, мельницы, зверушки разные…

— А какие башмаки: остроконечные?

— Да, да, клинышком вперед! — окончательно сбился с толку хозяин домочадцев, нетерпеливо поглядывая на дверь в столовую.

— Ты, верно, озяб в дороге, Мишенька? Такая отвратительная погода, — зябко передернула плечами Екатерина Ильинишна. — Пойдемте, там уже стол накрыт.

Михаил Илларионович умылся и сел завтракать. Прохор снес все вещи в гостиную. Я сел в конце стола вместе со вторым адъютантом Федей Ростопчиным. Скоро он станет фаворитом императора Павла и генерал-губернатором Москвы во время наполеоновского нашествия. А пока для всех нас был просто Федей — по-дружески, по-кутузовски, как и я для всех Гришей. Доверительная домашняя атмосфера не позволяла здесь называть кого-то иначе. Прохор был Прошкой, Григорий Николаевич Довлатов — Гришей, а Ростопчин — просто Федей. Как для нас генерал-поручик был простым Михайлом Ларионычем.

— Весь город удивлен, почему государыня назначила тебя послом, — рассказывала за столом Екатерина Ильинична.

— Она всегда была заботлива и добра ко мне. А что же удивительного в моем назначении? Я ведь, считай, уже был комендантом Измаила. Едва выбрался из этих проклятущих бумаг.

— Ты ведь никогда не был дипломатом.

— Официальным — не был, но вести переговоры мне приходилось неоднократно.

— Но ты же военный человек! Генерал.

— В том-то и дело! В прошлый раз, в тысяча семьсот семьдесят пятом году, ездил послом в Турцию князь Репнин, генерал-аншеф. А наш поверенный в делах в Константинополе теперь — полковник Хвостов. Ты, вероятно, о нем не слыхала. Командовал Троицким пехотным полком. Помилуй бог! Видишь, все военные. «Если хочешь мира, готовься к войне» — говорили древние римляне. Мы хотим мира. Так кому же и думать о нем, как не нам, военным!

— Может быть, в этом и правды.