Товарищ военврач - Олег Дмитриев Страница 37

Так. Грудастая с осколочным ранением правого предплечья рассказала о том, что есть брод, не отмеченный на картах. Это нам на руку, сможем перебраться, не заходя в деревни, где, наверное, куда опаснее, чем в погибшей Перегоновке. Кивнул, соглашаясь.

Прутик поскользил дальше. Через зелёные пятна лесов. Я следил за ним и думал о том, что предлагал Горбатюк: путь по лесам, через старые гати, в обход деревень. Да, там, может быть, меньше немцев. Но телеги с ранеными, гружённые под завязку, по лесу не пройдут, как и наш трофейный БТР, на чьём закопчённом борту что-то чертили палочками детишки. Он для гатей и мостиков тяжёл, и в первом же болоте мы его утопим. Мысль о том, как наш отряд будет вынимать уходящий в топь Ганомаг, заставила вздрогнуть. И я замотал головой. Поднял другую веточку. Посмотрел, как она ходила ходуном, и отбросил. Взял правую руку левой и повёл пальцем над просёлком, прямо через деревни. Не касаясь бумаги, опасаясь порвать.

Горбатюк начал что-то говорить, горячо, наверняка твёрдо и уверенно. Но совершенно бестолку. Исправился быстро: показал семь пальцев на обеих руках, скрестил руки и махнул правой. Семеро «двухсотых» после вчерашнего боя. Сложно не догадаться. Выкинул девять пальцев и обвёл полянку. Провёл ладонью параллельно карте, показал восемь пальцев. Жест «груди», рука над землёй в полуметре, жест «очки», кружочки из больших и указательных — и ещё двадцать семь пальцев. Тоже ясно: девять бойцов, в конвое восемь лежачих, остальные почти три десятка — бабы, дети и мы, не комбатанты. Расклад перед боем не наш, конечно, как пел Владимир Семёнович Высоцкий. Но это только если допустить бой. Так что мы будем играть. Несмотря на то, что вариантов было только три: лечь всем сразу в одном месте, бросить раненых и мирняк или пробовать вывести всех. Первые два варианта мне не нравились

Горбатюку, наверное, тоже. Но он, кажется, был уверен в том, что третьего варианта не было. Попытка вывести всех, наверное, казалась ему одной из разновидностей первого. И он наглядно это продемонстрировал, скривив лицо, сделав его тупым, как у глухого, и тыча в карту трясущимися руками. Вышло грубовато, по-военному, но вполне наглядно: если не лесами, то положим всех, понимаешь ли ты это своей тупой глухой башкой, сержант⁈ Он швырнул веточку, будто ставя точку. «Ещё я с младшими по званию не спорил! С глухими придурками!» — читалось в его глазах. Усталых, смертельно усталых глазах человека, которому не с кем было разделить груза ответственности. Но он и не пытался. А ещё в них я увидел глазах то, чего ни разу не замечал раньше: не только злость и усталость, а что-то вроде беспомощности, которая была опаснее ярости.

Как мы оказались на ногах, друг напротив друга, я не понял. Его рука сжимала воротник моей гимнастёрки, моя тряслась на ремне его портупеи. Рядом появился бледный до зелени Загорский и Сироткин, лица которого я не видел. Они положили руки на плечи капитана, который орал что-то, брызгая слюной. На моих плечах лежали руки Кати и Оксаны, а в глаза смотрели перепуганные серые и тёмно-карие, в которых была какая-то обречённая горечь. Я сделал шаг назад, выпуская тонкий кожаный ремень. Рядом была крайняя телега с ранеными. Дождавшись, пока Степан Маркович поднимет взгляд на меня, я тряхнул борт, вцепившись двумя руками, едва не рухнув.

Я не слышал стонов. Но их слышали все вокруг, их слышал Горбатюк. Нагляднее объяснить невозможность перехода лесами я не мог. Но этого и не потребовалось. Опустив плечи, капитан только рукой махнул. И кивнул, признавая мою правоту. А потом сделал сперва приглашающий жест мне, садясь обратно к карте, и успокаивающий — всем остальным. Давая понять, что схватки вожаков не будет. «Глухой пень» убедил «сапога». И чертить маршрут мы начали вместе. А потом так же вместе пошли заниматься каждый своими делами — выходить на просёлок и даже просто двигаться белым днём по вражьим тылам было нельзя.

Лагерь жил. Оксана, вся в саже, как чёрт или Баба Яга, помешивала палкой в котле над самым большим котлом. Но там было не ведьмино варево, а бинты, те, что смотали на утренней перевязке. Материал расходовался с удручающей скоростью, нового взять было негде, кипячение оставалось единственным выходом. Рядом, морщась время от времени из-за дыма, что лез в глаза, сидели Галя с Марусей, сматывая уже высохшие на летнем тёплом ветерке бинты в тугие рулончики. Пальцы их мелькали почти незаметно, профессионально. Сколько, интересно, километров бинтов сматывают-разматывают за жизнь медсёстры? Две длины экватора или три?

Евсеич, судя по напряжённой позе и выражению лица, снова ругался. Стоя возле гнедой кобылы, которую скорее всего пугал, он тыкал ей в холку, обводя поляну рукой в обличающем жесте. Наверное, запрягли плохо, и за переход она набила или натёрла шею. Рядом понуро стояла одна их деревенских, глядя себе под ноги. Вряд ли он орал на неё, но даже громкое шипение этого энергичного человека в очках с перемотанной дужкой, городского, важного, пугало её. Надо не забыть посмотреть — если повреждение не критичное, может, ещё и вылечим коняшку. Я не ветеринар, конечно, но оперировать собак и лошадей доводилось. За исключением видовых особенностей, они все — млекопитающие. А с ними, как говорил учитель-профессор, у хирургов разговор короткий. Чик ножиком — и шейте. Кобыла время от времени мотала головой, отгоняя мошек. Я поймал себя на мысли, что мотаю своей точно так же, пытаясь вытряхнуть мерзкий звон.

Пошатнувшегося Загорского подхватил под руку Пал Палыч, и повёл к деревьям, маша на ходу рукой. Оксана бросила варево и кинулась к ним, подхватив сумку, что лежала рядом с девчатами. Дёрнула головой, и те уселись обратно, не рванув за ней. Значит, ничего критичного. И вот она уже капает что-то в мензурку, щуря тёмные глаза. Судя по резкому специфическому запаху, кордиамин. Я его нюхал всего один раз, ещё в институте, но есть вещи, которые не забываются, и запахи тоже в их числе. Однажды понюхав ландыш, корвалол или, скажем, запечённую курицу с чесночком, не забудешь. Как и правила оказания помощи при сердечной недостаточности. Вот и нитроглицерин пошёл. Будет жить Пётр Семёнович, будет. Ему бы только поспать часов несколько. Но для этого должен быть второй дежурный доктор. И очень желательно, чтоб не глухой, и чтоб не с трясущимися руками.

Рядом с третьей телегой сидел