Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер Страница 36

Парашка все еще смотрела в пол, сжимая руки.

— Вы не бьете, барыня, и кормите досыта. Плевать мне на господские сплетни, я останусь.

— Господи помилуй, Дашка! — опомнилась тетка. Вскочила с лавки и заметалась по кухне. — Это что же этот таракан запечный удумал! Жену свою в карты проиграть, как кобылу! Да как же мы людям в глаза-то смотреть будем?

— Обычно будем смотреть. Пусть стыдится тот, кто не по-человечески поступает.

— Много ты понимаешь! Забыла, как на нас пальцем показывали, дескать, Захар Харитонович — душегуб и мошенник, поди, и все остальные не без греха! Теперь и вовсе носа из дома не высунем! Только и остается, что двери закрыть и ставни заколотить, и все равно ворота дегтем вымажут!

— Сядь, тетушка, — сказала я. — И запомни: я от людей прятаться не буду.

— Так сраму же не оберемся!

— Сраму мы не оберемся, если сейчас запремся в доме. Скажут, прячется — значит совесть нечиста. А мне стыдиться нечего. Я не вещь, которую можно просто передать новому хозяину. — Я помолчала. — Поэтому я собираюсь и еду на благотворительную ярмарку, даже если мне придется ехать туда одной.

— Окстись, Дашка! На тебя ж все пальцем показывать будут!

— Либо я говорю сама за себя, либо говорят за меня. Если я не приеду — будут повторять за Ветровым, а уж у него язык без костей, сама знаешь. — Я вздернула подбородок, как будто на меня уже таращились любопытные. — Если я появлюсь на благотворительной ярмарке с прямой спиной и не стыдясь смотреть людям в лицо — кто-то поверит сплетням, а кто-то — собственным глазам. Одни действительно будут говорить о проигранной бабе. Другие — о невинно оскорбленной женщине, которая сохраняет достоинство, несмотря на подлость мужа. — Я помолчала. — Приказывать и за собой тащить вас не буду. Придется туго, никуда не денешься. Скандал уже случился. Но от того, как я сейчас себя поведу, будет зависеть, утихнет он через неделю или похоронит меня навсегда. И вас вместе со мной.

— Дашенька, да как же ты там одна будешь! — Всплеснула руками тетка.

Я пожала плечами.

— Справлюсь.

Она помолчала. Села на лавку, пряча лицо в ладонях. Подняла голову.

— Одна не поедешь. Я с тобой. Не для того я тебя вот с такого, — она провела ладонью на уровне колен, — растила, чтобы теперь одну на растерзание сплетницам всяким бросить. Да я им всем морды их наглые порасцарапаю!

— Спасибо, тетушка! — Я обняла ее. — Но морды мы царапать не будем. Убьем их достоинством.

Тетка моргнула.

— Это как?

— Спина прямая, улыбка приветливая, голос ровный. Ни слова об этой истории первыми. Если кто спросит — да, наслышана, какой стыд и позор, бедный мой супруг совсем от карт рассудок потерял, помолитесь за его вразумление. И глаза в пол, будто слезу сочувствия к непутевому сдерживаешь.

Тетка прищурилась.

— Это что ж, выходит, он дурак, а не ты гулящая?

— Именно. Жена — стойко несет свой… — Я осеклась. — Свою ношу в виде непутевого гулящего мужа. Муж — ее недостоин. И точка. — Я обернулась к девочкам. — Вы с нами?

— Конечно, барыня, — подскочила Нюрка.

— Давайте, пока у нас есть немного времени, сошьем вам белые рукавички. Будете ходить по всем залам и пряники раздавать. Платки чистые у нас есть, фартуки нарядные тоже. Пусть все видят, что у нас все чисто и аккуратно.

— Барыня, я боюсь, — прошептала Парашка. — Там господа будут.

— Там будут не только господа, — сказала я. — Купцы и семьи их. Священство. Учителя, гувернеры, приказчики. Боишься господ — так и не суйся к ним. Подходи к тем, кто попроще, приглашай отведать пряничков, а ежели нравится — вон там, в столовой, в самом конце, где белка живая, ни за что не пропустите.

Парашка помолчала, обдумывая.

— Получается, мы с Нюркой не продавать, а угощать пряниками будем?

— Только угощать, такими, какими мы вчера елку украшали. Это же благотворительная ярмарка, там торговать только со своего места можно. Вот мы с тетушкой и будем торговать, а вы вдвоем — угощать. Готова поспорить, это не ты к господам подходить будешь, а они к тебе, — подбодрила ее я.

Хотя на душе кошки скребли.

13.2

День выдался ясным. Мороз щипал щеки, солнце слепило глаза, снег громко хрустел под ногами. Извозчик остановился у крыльца дворянского собрания. Я вылезла из саней, помогла встать тетке, пока девчонки вытаскивали корзины.

Тетка осенила себя священным знамением.

— Ну, с богом.

Луша выбралась у меня из-за пазухи, уселась на плече. Мы разобрали корзины. Я поднялась на крыльцо.

Швейцар помедлил — долю секунды, но я заметила. Однако, похоже, вчерашнее указание Марьи Алексеевны помогло. Он поклонился и распахнул дверь.

— День добрый, Дарья Захаровна. Девки с вами?

— День добрый. Со мной. — Я прошла в дверь, остальные следом.

Вестибюль пустовал, зато в гостиной уже хватало народа. Кто-то поправлял драпировки, кто-то раскладывал товары, бегали туда-сюда мальчишки, переговаривались дамы.

Девчонки прижались друг к другу, разглядывая зал. Я замедлила шаг. Следует ли мне отметиться где-то или пройти на свое место, не отсвечивая лишний раз? Если до швейцара слухи уже дошли, то о светских дамах и говорить нечего.

— Дарья Захаровна, — окликнули меня.

Я обернулась и присела в реверансе перед княгиней Северской. Она была в строгом синем платье, волосы гладко зачесаны. И смотрела строго — совсем не так, как пару дней назад у себя в гостиной.

Тетка охнула и отвесила поясной поклон. Девчонки вслед за ней.

— Дарья Захаровна, — начала Северская.

Внутри все сжалось в ледяной комок. Княгиня была добра ко мне, да. Но у ее мужа — выборная должность. У нее маленькая дочь. Ни одна мать в здравом уме не станет подставлять свою семью под пересуды ради женщины, которую собственный муж прилюдно поставил на кон в карточной игре.

«Сейчас выгонит, — мелькнула паническая мысль. — Прямо сейчас развернет на глазах у всех».

— Ваше место в столовой, дальний угол у стены. — Она по-прежнему говорила спокойно-вежливым деловым тоном, но у меня от