Московское небо - Константин Градов Страница 36

— Звено, — сказал Трофимов. — Тот же состав. Соколов–Захаров, Морозов–Тихонов, Гладков–Резников. Прикрытие — пара МиГов с Кубинки, как в воскресенье. Высота рабочая — низко. По обстановке.

Я кивнул. Скатал перчатку с правой руки, потом обратно.

— Григорий Тарасович знает? — спросил я, чтобы не уйти молча.

— Знает, — сказал Трофимов. — Лампу греет с пяти.

На лётное поле я вышел через сени Трофимова, на ходу застёгивая полушубок. Мороз стоял ровный, без ветра, всё было тихо — даже за капонирами не лаяли собаки техников. Прокопенко я увидел с дальнего конца стоянки по огоньку паяльной лампы — синий, чуть подрагивающий, ниже линии крыла.

Прокопенко стоял под носом семёрки, держал паяльную лампу в правой руке. Левая, в перчатке без двух пальцев, прижимала шланг к радиатору. Пламя шло ровное, синее, как всегда. Тёмная складка под левым глазом у Прокопенко не сошла за две недели. Я перестал её регистрировать.

Я подошёл к семёрке слева, провёл ладонью по плоскости — иней пошёл под пальцами тонкой плёнкой, не более. Стойка лыжи стояла ровно, дерево по верху темнее, по бокам в инее. Снизу под коком я увидел отсвет паяльной лампы — Прокопенко работал по второму подсоединению. Шланг подачи держался ровно.

— Командир.

— Григорий Тарасович.

Кружка с горячим была подана раньше, чем я успел спросить. Жесть обожгла нёбо. Хорошо.

— Стекло вверх дыши, — сказал Прокопенко, не оборачиваясь.

— Знаю.

— На выходе обороты держи. Не грей с земли.

Это он повторял четвёртый день. Я кивал четвёртый день.

Прокопенко закрыл вентиль на лампе, поставил её на щит, потом левой проверил тягу шланга — не помешал ли иней. Иней не помешал. Он отступил на шаг, оглядел машину снизу вверх — от лыж до фонаря — и пошёл в сторону стоянки Захарова, не оборачиваясь.

В семь сорок я был на полосе. Морозов слева, Тихонов за ним. Гладков подходил с дальнего края, Резников держался у него за плоскостью. Захаров сел в кабину раньше меня — я видел только его шапку над фонарём.

В кабине было холоднее, чем снаружи, до того, как мотор заработал. Потом стало одно тепло снаружи, другое внутри — между ними фонарь, который я не закрывал до прогрева. Прогрев семёрки был ровный, как обычно. Я смотрел на тонкую стрелку температуры масла и считал до десяти. К десятой секунде стрелка пошла, и я плавно прибавил обороты.

Скорость по прибору пошла на сто пятьдесят, потом на сто восемьдесят. Семёрка отдала лыжам ту самую толику веса, которая значит «оторвалась». Снег под крылом ушёл. Я набрал двести, выровнял, поглядел вправо. Захаров был там, где должен быть.

Над дорогой я опустил машину на двести.

Колонна была. Это я увидел сразу. Что было дальше, я понял не сразу.

У двух головных грузовиков тенты были сдёрнуты и брошены рядом, в снег, как старые одеяла, которые лень нести в подвал. Так не делают, когда идут вперёд. Когда идут вперёд, тенты держат. Берегут.

Дальше шли машины. Я начал считать, и счёт ушёл на пятую секунде. Не потому, что машин было много. Потому, что половина из них стояла. И стояла носом не туда.

Я сначала не понял, почему это режет глаз. Потом понял. До этого дня — каждый раз, каждый — колонны на этой дороге шли носами на восток. Я не смотрел на их носы. Я смотрел на дорогу, и они были частью дороги. Сейчас часть машин стояла носами на запад. Они оставили дорогу.

— Двадцать второй, — сказал я в шлемофон. — На курс, не растягивайся.

— На курсе, — ответил Захаров.

Я ввёл семёрку в правый крен, прошёл вдоль колонны, прицеливаясь по голове. Зенитка ударила слева, трасса прошла на полтора корпуса выше. Расчёт стрелял из глубины обочины, не выходя на свет. Я не дёрнул машину, не отвернул. Гашетка пошла под палец без задержки. РС-82 сошли парой, оба к голове, у первого грузовика передок завалило вбок, тент с него уже не сорвёшь.

— Морозов, у тебя левый край.

— Иду.

Машина пошла в правый, плоскостью к колонне, и я успел увидеть с разворота, как два кузова дальше по дороге вспыхнули — не от моего захода, а сами по себе, и я понял, что в этих кузовах было что-то, что вспыхивает само по себе, когда рядом близко. Дым пошёл серый, низкий, не поднялся выше плоскости.

Второй проход я делал на возврате. Зенитка с обочины замолчала — не сбита, переменилась. Я опустил машину ещё на тридцать, прошёл вдоль кузовов, ВЯ-23 выкладывала очередь длиннее обычной — патронов я не считал. Из одного открытого кузова что-то полетело вбок и легло на снег чёрной кляксой. У меня под крылом мелькнула лошадь без всадника, прыгнула в кювет. Лошадь была живая, я её видел в зеркальце ещё минуту после прохода. Дальше вдоль дороги под обочиной двигались тёмные точки — это шли пеше, по двое, по трое, и я не повернул машину на них. Это не было решением. Это было то, что машина сама не повернула. Звено за мной шло курсом на возврат, и поворот пришлось бы делать в одиночку.

— Звено, на курс. Уходим.

— На курсе.

Прикрытие шло у нас высоко, в свой слой никто не лез. Над дорогой не было того, что под Красной Поляной — тогда «мессеры» приходили парами, и второй заход стоил терпимого. Сегодня их не было. Не потому, что мы их прогнали. Просто их сегодня здесь не оказалось.

Возврат шёл ровно, без перестроений. Я держал курс, изредка поглядывая в зеркальце на Захарова в правом — его машина шла чисто. До своей полосы дошли в той же связке, в какой собрались над дорогой.

Морозов доложил, что у Тихонова пробоина по правой плоскости, одна, не критичная. Тихонов сказал, что дотянет. Дотянул.

На полосе при посадке семёрка села мягко, на твёрдый укатанный снег, лыжи скользнули, как должны. Я сбросил газ постепенно — Прокопенко в первые дни декабря дважды напоминал не глушить резко, металл может потянуть. Я не глушил резко. Свернул на рулёжку, заметил, что Захаров рядом катит ровно, без перекоса. У него тоже было чисто.

Я отстегнул ремни, сполз вниз, ноги попали в чугунную мерзлоту земли через подошвы унтов. Стоянка пахла бензином, маслом и тем особым воздухом, который бывает у лётного поля в декабре: смесь холодного металла и