Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 36

Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:

— Я понимаю. И я не он.

— Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.

Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:

— В нашем деле, господин майор, предательство — это только первый слой. А второй слой — те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.

Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.

Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой — Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, — все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.

Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:

— Как самочувствие, господин Довлатов?

— Работа лечит, Матвей Иванович.

— Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда — голова работает лучше, чем желудок. — Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. — Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.

Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.

— Что скажете по поводу почерка Дубинина? — спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.

— Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же — профессионал.

— Значит, он не один?

Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.

— Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. — Он поднял палец. — А вот живые — делают.

Он развернулся к выходу. В дверях добавил:

— И не забывай, Григорий. Петербург — это тоже поле боя. Только без барабанов.

На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.

Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?

Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь — короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.

— Я не привык бросать своих, — сказал он однажды. — Ни в бою, ни после.

Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.

— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?

— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.

— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.

Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.

— Как ваше плечо?

— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.

— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.

Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.

— Вы считаете меня предателем?

— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.

Он отвернулся к стене. Промолчал.

— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.

Он тихо кивнул. Не открывая глаз.

— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.

Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.

Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.

Глава 15

К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным — таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.

— Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.

Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:

— Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…

— Может, перегруппировка?

— Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.

В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:

— Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…

Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.

— Это мы знаем, Матвей Иванович, — ответил мой хозяин в лице коменданта. — Дозоры постоянно докладывают. — Повернулся к писарям.