Товарищ военврач - Олег Дмитриев Страница 32

— Ты старшой что ли будешь? — прошамкала она беззубым ртом, после того, как Евсеич что-то нашептал ей на ухо. Так громко, что слова о том, что «это самый главный дохтур!», услышал даже я, стоявший в трёх шагах.

— Я, — исправлять и конкретизировать про санинструктора, а не доктора, про заместителя или ещё что-то, было уже ни к чему. Вчерашние слова Загорского, «командуйте», не развязали мне руки, а будто положили на спину тонну груза. Который он с себя, конечно, не снял, но прилюдно разделил. Но я к этому был готов.

— Молод больно, — заявила бабка.

Я не ответил и в лице не изменился, продолжая смотреть на неё, в глаза, один из которых был поражён катарактой.

— Уходить вам надо, хлопчики, — не дождавшись ответа, продолжила она. — Нас-то не жалко, нас не тронут, да и отжили мы своё. Только возьмите с собой детишек да девчат. Им немец житья не даст, уж я в ту войну насмотрелась…

Она говорила медленно, прерываясь на то, чтобы перевести дух. Старая женщина, на чью долю выпало много бед и горя, просила за детей и внуков, своих и чужих, стараясь сберечь их жизни ценой собственной. Как бойцы Горбатюка, как любой из полкового медпункта. Как и я сам.

— Возьмём, бабушка, — кивнул я. Не имея ни малейшего представления о том, как уговорю на это Степана Марковича. Но твёрдо уверенный в том, что как-то уговорю.

Она пристально, испытующе даже, посмотрела на меня единственным зрячим глазом. И кивнула в ответ трясущейся головой в тёмном вдовьем платке.

И в этот миг, вслед за этим кивком, слева раздался крик:

— Танки! Танки от леса!

* * *

Уважаемые читатели!

Огромное спасибо за ваш интерес к истории доктора Николина!

Если кто-то забыл или постеснялся поставить «сердечко», подписаться или оставить комментарий — не стесняйтесь!)

Это очень важно и невероятно воодушевляет авторов.

И будьте обязательно здоровы!

Глава 11

Исход

— Уйди с глаз, сержант! Своим делом займись, не до тебя вообще! — на бегу проорал мне Горбатюк. И как-то вот сразу было понятно — не шутил совершенно. И ТТ в его руке подтверждал слова капитана. И стрельба с двух концов деревни.

Мирные с криками кинулись по домам. У меня в этом мире дома не было. Ничего у меня здесь не было, кроме долга и работы, в которой не было недостатка. А ещё были опыт и привычная врачебная способность сохранять присутствие духа в почти любых ситуациях. И, как учила одна из книг одного из моих любимых писателей, никогда не падать духом на людях. Хотя, как говорил учитель-профессор, иногда приходилось. Но сейчас совершенно точно было некогда.

— Рахим, лежачих выносить через пролом в стене! От входа пусть начнут! Ты сразу ко мне! — крикнул я на бегу старшему санитару, который только кивнул молча. Тоже на бегу.

— Евсеич! Транспорт отгоняй к выпасам, с улицы уводи! По улице и домам начнут бить в первую очередь! — команду завхозу прервал и одновременно подтвердил грохот разрыва снаряда. Хата по левую руку осела, склонившись, будто повесив голову, когда взрыв разворотил почти всю стену, что выходила на прогон.

— Оксана! Всех сестёр и «ходячих» — к садам, бегом! Кто может — пусть помогает санитарам, — военфельдшер, заставшая Финскую, махнула рукой, показывая, что поняла и уведёт всех к фруктовым посадкам к северу за деревней.

Тачки за школой стояли со вчерашнего дня. Золотой мужик Евсеич, конечно. Мы с Рахимом, Пал Палычем и задыхавшимся, но помогавшим наравне с молодыми, Загорским укладывали медикаменты, перевязочный и шовный материалы, работая быстро, слаженно. Разрывы снарядов не оставляли шансов на то, чтобы работать медленно и вразнобой.

— «Сто пятые» садят, — словно себе под нос проговорил Рахим. Впервые на моей памяти сказав что-то не в ответ.

— По звуку понял? — спросил я, просто чтобы ослабить то напряжение, что звучало в его голосе. Когда человек говорит, ему делается легче, кому, как ни врачам, знать об этом.

— Да. И по звукам, и по воронкам. Такие, двухметровые, от них остаются. От «сто пятидесяток» больше. И от хаты той, которой стену взрывом снесло, камня на камне не осталось бы, — он благодарно кивнул мне за возможность выговориться.

— Там мазанка, в ней камней, считай, нету, — Пал Палыч был тоже не против поучаствовать в дискуссии. Артобстрел, сперва какой-то редкий, хаотичный, превратился в монотонную долбёжку по ушам. С разницей секунд в двадцать звучали разрывы. И, кажется, всё ближе.

— Уходить надо, Иван Николаевич. Они сейчас наведутся по корректировщику. Три залпа уже было, вот-вот накроют нас, — тревожно сообщил Рахим. Громко. Тут все говорили громко.

— Лежачих всех вынесли? — обернулся я, заканчивая укладывать вещмешки, в которых, переложенные перевязочными пакетами, стояли бутылки с растворами.

— Две палаты осталось, — ответил он. Откуда и знал-то?

— Ты — со мной! Пётр Семёнович, Пал Палыч, отходите к садам! — я рванул в госпиталь. За вчерашний день бойцы облагородили развороченный оконный проём, настелили досок вроде пандуса.

— А вы как же? — задыхаясь, крикнул Загорский.

— А мы догоним! — уверенно ответил я. И четверти той веры не имея.

Мы успели вынести только двоих.

— Врача! — донеслось от входа. Я бросился туда, передав ручки носилок с майором Приваловым подбежавшему санитару.

На брезенте лежал, хрипло булькая, тот самый парень из Прохоровки, который просил за друга-Володьку и боялся его матери, тёти Тани. Думал я об этом, поворачивая его набок, глядя на ранение грудной клетки. Не осколочное, пулевое.

— Где его так? — да, вопрос прозвучал довольно легкомысленно. Да где угодно, война вокруг.

— У пруда, где фугас стоит! — кричал покрытый землёй и копотью боец. — А он сапёр лучший, доктор, без него с теми проводами-катушками хрен кто разберётся! Наши танк бутылками закидали, да косо вышло, пехоту отсекают теперь, а фугас без Стёпки не подорвать! Там две «тройки» прут от леса, одна уже в деревню заходит. Если наших продавит и через фугас пройдёт — на прямую наводку по госпиталю встанет!

Я обернулся, глянув через плечо в коридор. Конопатый Толя и молчаливый Петро, санитары, тянули очередные носилки. Навстречу им бежали, тяжело дыша, Рахим и Слава. Всё было ясно, как днём: там катит танк, имея все шансы пройти мимо заложенного ночью под дорогой фугаса. За моей спиной лежат те, кто уйти сам не может, а вынести их