Московское небо - Константин Градов Страница 32

— Ша, командир, — сказал Гладков. — Заходи. Раз пошла бумага, не отбрехаешься.

Я сел.

Он разлил по чуть-чуть, по два пальца. Подвинул мне кружку. Резникову — кружку.

— Не, — тихо сказал Резников. — Я не буду.

— Не будешь, не будешь, — кивнул Гладков. — Я тебе и не наливал. Я тебе подвинул, чтоб тебе было куда не наливать.

Он забрал кружку Резникова, перевернул её, поставил донышком вверх рядом. Без обиды, без давления. Резников чуть наклонил голову — спасибо, что не настаивает.

Дроздов сидел на краю своей койки, держал кружку обеими руками. Правая еле заметно подрагивала. Он этого не пытался скрыть. Просто держал двумя — так не было видно.

Беляев подал правой кружку через колено. Гладков налил ему столько же, сколько мне.

— Виктор Степанович.

— Жорка.

— За кубаря.

— За кубаря.

Мы выпили. Дроздов выпил тоже, не сразу, в два глотка. Резников — нет. Жорка не повторил.

— Шо ж теперь будет, — сказал Гладков, ставя кружку на доски. — Старший лейтенант в звене. И ходи теперь с ним под уставом, как с командиром полка.

— Жорка.

— Что Жорка. Я уже двадцать пятый год Жорка. Это ты теперь не лейтенант.

Беляев чуть улыбнулся — углом рта, той улыбкой, которую я успел забыть за два месяца.

— Завтра по графику?

— По графику, — сказал я. — Бурцев сводку давал — у Клина крупный пере… — Я осёкся. — У них там перегруппировка.

Беляев кивнул. Он смотрел на свою левую руку, потом перевёл взгляд на меня. Не на лицо — на петлицу.

— Завтра пришью, — сказал я.

— Завтра.

В землянку зашёл Прокопенко. Снял шапку у двери, не сбрасывая снега.

— Командир. — Это и мне, и Беляеву одновременно. — На семёрку лыжи на утро. Хрущ за ремнями ушёл к Кожуховскому. Не обманули.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — повторил он. — Доброй ночи.

Вышел. За ним полминуты держался слабый сквозняк от двери, потом землянка снова стала плотной.

Я ушёл из землянки около одиннадцати. На улице было около двадцати. Снег уже не шёл. Небо было низкое, без звёзд, но не глухое — где-то под облаками на западе стоял рассеянный отсвет, как от далёкого пожара.

На запад к нам шёл звук — низкий, ровный гул, не близкий. Моторы. Чьи — не разобрать с такого расстояния. Может быть, ночные. Может быть, наземные — где-то по шоссе.

Я постоял у капонира семёрки. Лыжи к утру обещали поставить. На крыле лежал снег — за вчера и сегодня нанесло двойной слой. Под ногами хрустнуло раз, и второй — не моё, эхо от чьей-то полуторки на дальнем краю поля.

Клин был в восьмидесяти километрах. Истру вчера сдали — я не знал ещё точно, утром Бурцев скажет. Москва была за нашей спиной, и было до неё километров шестьдесят. Может, пятьдесят.

Беляев в землянке, может быть, уже спал. Левая рука у груди, чужая и временная. Резников у дальнего стола, наверное, опять закрыл свою книжку ладонью плотно. Гладков убрал банку под нары и не достанет её до завтра. Дроздов в темноте держит руки в рукавах.

Бумага догнала.

Снег на крыле семёрки лежал гладким слоем. Я провёл пальцем поперёк — осталась тёмная полоса.

Глава 11

Гимнастёрка лежала у меня на коленях, петлицей вверх. Кубарь я пришил сам, не дожидаясь Беляева. Он вчера сказал «Завтра пришью», но утром, когда я проснулся, было ещё темно, печка прогорела, и идти к нему с гимнастёркой через всю землянку показалось делом не по этой минуте. Игла нашлась в общей жестянке у Дуси на полке у дверей; нитка тёмная, под цвет петлицы. Стежок пошёл косо, я подправил, не стал перешивать. Кубарь сел криво на полмиллиметра и держался.

— Носи, — сказал я себе под нос. Не «есть». Носи.

Я надел гимнастёрку, застегнул, повёл плечом. Петлица легла ровно.

Бурцев вошёл без лампы. Он давно научился ходить по землянке в темноте, не задевая нар. Утро было такое, что без второй лампы было бы темно: всё стекло на окне в инее, пол под ногами скрипел сухо. В печке трещало последнее.

— Истру вчера сдали, — сказал Бурцев. Без комментария.

Гладков остановил кружку на полпути ко рту, поставил обратно на стол. Звякнуло тише обычного. Резников закрыл книжку плотно, ладонью. Захаров — слышал, не повернулся, сидел спиной у стены, шнуровал унт.

Бурцев постоял секунду, дал землянке услышать. Потом сказал:

— Брифинг через двадцать.

Вышел.

В штабной у Трофимова было теплее. Карта прижата гильзой, лампа на углу. Палец Трофимова стоял на Ленинградском шоссе, выше Солнечногорска.

— Колонна, — сказал он. — Идёт на юг. Цель — где-нибудь у Пешек. По обочинам пошла бы, обочина схвачена. Идёт по шоссе.

Беляев стоял в углу, в полушубке поверх гипса, шапка в руке. Левая рука у груди, как и в субботу. Он смотрел на карту, не подходил.

— А тут болото? — спросил он негромко, не двигаясь с места.

Трофимов поднял глаза.

— Болото.

Беляев кивнул. Шапка в руке.

Это был весь Беляев на брифинге. Один вопрос, один кивок. Я почувствовал лопаткой, как он стоит — не лезет, смотрит. Я предпочёл бы, чтобы лез. Со старой рукой удобнее, когда командует он.

Состав звена Трофимов уже написал на полях карты; вслух его зачитал я. Соколов–Захаров, Морозов–Тихонов, Гладков–Резников. Рабочая высота — низко, до двухсот. По обстановке. Прикрытие — пара МиГов с Кубинки. Один проход. Если зенитка плотная — отворот.

— По местам, — сказал Трофимов.

На стоянке стояла семёрка с лыжами. Лыжи держались на старых стойках, низ корпуса в инее с ночи. Прокопенко стоял под носом с паяльной лампой, грел масляный радиатор; пламя било ровно, синее, перчатка без двух пальцев — на левой руке держала шланг. Тёмная складка у него под левым глазом за неделю не сошла. Я подошёл, дышал на пальцы. Минус двадцать.

— Командир.

— Григорий Тарасович.

Он коротко глянул на петлицу. Не стал ничего говорить. Подал мне жестянку — кружка горячего; стенки горели через перчатку. Я взял двумя руками.

— Стекло вверх дыши,