Битва за битвой - Илья Городчиков Страница 3

Спор длился до вечера. Луков настаивал на том, чтобы послать войска и выгнать поселенцев, пока они не окрепли. Рогов предлагал укрепить блокпосты и перекрыть все пути к морю, заставив их голодать. Токеах молчал, но я видел в его глазах то, что он не высказывал: он считал, что эти земли никогда не были ничьими, и те, кто пришёл первым, не обязательно прав.

В конце концов я принял решение, которое не нравилось никому, но было единственно возможным.

— Финн, ты поедешь к ним. Узнаешь, кто их старший, что они хотят, на что готовы. Скажешь, что мы не враги, что мы готовы торговать, но земля эта — наша, и мы её не отдадим.

— А если они скажут, что это их земля?

— Тогда скажешь, что мы готовы воевать. Но сначала — торговать.

Финн кивнул, свернул карту и вышел. Я остался сидеть, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Только что я думал о мирной жизни, о сыне, о городе, который наконец-то стал домом. И вот снова — война, переговоры, угрозы. Снова надо выбирать, кого спасать, кем жертвовать.

Домой я вернулся затемно. Елена уже уложила Александра, сидела в гостиной с книгой. Увидев меня, она отложила её, встала.

— Что случилось?

— Американцы в горах. Строят города. Тысяча человек.

Она помолчала, потом подошла, обняла.

— Что ты будешь делать?

— Договариваться. Пока не поздно.

— А если не получится?

Я не ответил. Она поняла и не стала спрашивать больше.

Финн уехал на рассвете. Я провожал его до восточных ворот, и когда его фигура растаяла в утреннем тумане, долго стоял, глядя на дорогу, уходящую в горы. Луков, как всегда, появился рядом, закурил трубку.

— Думаешь, у него получится?

— Не знаю. Но попытаться надо.

— А если они решат, что мы слабы? Что можно прийти и взять?

— Тогда будем воевать.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма: — А знаешь, Павел Олегович, я ведь уже начал привыкать к мирной жизни. Думал, вот, всё, кончилась война, можно и отдохнуть. А оно вон как.

— Не кончается война, Андрей Андреич. Она просто затихает на время.

— То-то и оно.

Он ушёл на батареи проверять пушки, а я вернулся в кабинет, сел за карту, начал прикидывать, сколько людей можно снять с верфи и перебросить на восточные блокпосты. Цифры не радовали. У нас было достаточно сил для обороны, но не для наступления. Если американцы решат, что земля принадлежит им, если они пойдут к морю с оружием, нам придётся выбирать: сдать город или сжечь его, защищая.

Дни потянулись в напряжённом ожидании. Финн обещал вернуться через неделю, но на восьмой день его не было, на десятый — тоже. Я начал беспокоиться, послал на поиски Токеаха, но тот вернулся ни с чем.

— Он ушёл далеко, — сказал индеец. — Следы ведут в горы, к американским поселениям. Жив.

— Почему не возвращается?

— Может, не хочет. Может, не могут отпустить.

Я ждал. Каждое утро поднимался на стену, смотрел на восток, и каждый вечер уходил ни с чем. Луков молчал, но я видел, как он нервничает. Рогов проверял ружья, пересчитывал патроны. Город жил своей жизнью, но напряжение висело в воздухе, и даже дети, игравшие на площади, стали тише.

На четырнадцатый день Финн вернулся.

Я услышал о его появлении от Лукова, который ворвался в кабинет без стука.

— Пришёл. Весь изодранный, но живой.

Я вышел на крыльцо. Финн стоял у ворот, опираясь на палку. Лицо его было обожжено солнцем, одежда висела клочьями, но глаза горели.

— Ну? — спросил я, подходя.

— Говорить надо, — ответил он. — В доме.

Мы поднялись в кабинет, я велел подать чаю, хлеба, мяса. Финн ел жадно, но быстро, и я видел, что мысли его далеко.

— Они не хотят воевать, — сказал он, отодвигая тарелку. — Но и уходить не собираются. Говорят, что земля эта ничья, что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.

— А кто, по-ихнему, хозяин?

— Они. Те, кто пашет землю, строит дома, рожает детей. Говорят, что Бог дал эту землю тем, кто умеет её обрабатывать.

Я усмехнулся. Старая песня. Её пели испанцы, когда жгли индейские деревни. Её пели англичане, когда вырезали ирландцев. Её пели американцы, когда сгоняли с земель коренных народов. Теперь очередь дошла до нас.

— Кто у них старший?

— Человек по имени Джексон. Был полковником в ополчении Миссури. Пользуется уважением. Я с ним говорил.

— И что он?

— Он слушал. Потом сказал, что готов торговать, но землю не отдаст. Сказал, что если русские хотят войны, они её получат. Но лучше — мир.

— А чего он хочет?

— Выхода к морю. И признания его поселений. Он считает, что раз они там живут, то имеют право на землю.

Я подошёл к карте, долго смотрел на восточный склон. Семь поселений. Тысяча человек. Если мы признаем их, то завтра придут другие. Если не признаем — они попробуют взять сами.

— Что будем делать? — спросил Финн.

— Думать.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя в окно, где за крышами домов темнели горы. Там, за гребнем, росли города. Города, которые могли стать нашими врагами или нашими союзниками. Выбор был за мной.

На следующее утро я послал за Финном, но ирландца нигде не было. Луков сказал, что он ушёл на восток ещё затемно, не сказав никому.

— Что ему там нужно? — спросил я.

— Не знаю. Сказал только, что хочет ещё раз посмотреть.

Я не стал ждать. День прошёл в обычных делах: отчёты, прошения, разборки на рынке, споры о ценах. Жизнь шла своим чередом, и только напряжение, жившее во мне, не давало покоя.

К вечеру в городе появился незнакомец.

Луков пришёл с докладом, когда я уже собирался уходить.

— Там это… человек пришёл. Назвался торговцем из Сент-Луиса. Говорит, хочет торговать пушниной. Но что-то в нём не то.

— Что именно?

— Вопросы задаёт. Много вопросов. Про укрепления, про гарнизон, про пушки. Спрашивает, как часто меняется караул, где стоят патрули.

Я насторожился.

— Где он сейчас?

— В кабаке у Чжана. Я велел за ним присмотреть.

— Идём.

Мы вышли из Ратуши и направились к китайскому кварталу. Солнце уже садилось, улицы погружались в