Личное дело - Андрей Никонов Страница 3

Большую часть подробностей этого дела капитан Гижицкий не знал, однако носом чуял, операция опасная. Чувство усилилось, когда князем заинтересовалась германская разведка. Германское консульство в Харбине закрылось в 1914-м, однако в Китае и Японии у абвера оставались нужные связи, а в самом Харбине — купленные люди. Такие, как капитан Генерального штаба Гижицкий, находившийся на содержании с двенадцатого года. До этого времени он выполнял несложные поручения в обмен на покрытие карточных долгов, но теперь ему предстояло расплатиться по-крупному. В чём интерес абвера, Гижицкий мог только догадываться, однако ни спорить, ни уклоняться от приказа не решился — то, чем угрожал Ларин, вполне могло стать реальностью.

Люди Монкевица поселились неделю назад недалеко от ипподрома, в двухэтажном доме, принадлежавшем военной контрразведке. Семью Гижицкого, живущую в квартире на втором этаже, переселили в номера, а освободившиеся комнаты занял князь со своим слугой. Офицеры вместе с Гижицким расположились в квартире на первом этаже.

Капитан постучал в дверь условным знаком, он нервничал, но старался не подать виду. В гостиной сидели четверо — подполковник Ладыгин, поручики Яхонтов и Белинский, и штабс-ротмистр Трубецкой, они играли в карты, под потолком вокруг лампы клубился табачный дым.

— На тебе лица нет, Вольдемар, — Ладыгин запер за Гижицким дверь, провёл в гостиную, — никак случилось что?

Гижицкий тут же заверил громким голосом, что у него всё в порядке. Яхонтов и Белинский посмотрели на него с интересом, Трубецкой недоверчиво хмыкнул.

— Жан прав, мой друг, — сказал он густым басом, — словно с похорон заявился. Плесни-ка себе шустовского коньяка, а то местные наливки — дрянь редкостная. Да, господа? Ещё одну сдачу, и обедать в трактир пошлём. В русский. Не будем больше рисковать животами.

— От местной пищи только хуже, — Яхонтов сделал страдальческий вид, — скажи, Вольдемар, как ты тут столько времени провёл? Вроде наш город, а выйдешь на улицу, одни манзы кругом, лепечут на своём языке как лягушки болотные, а едят всё, что летает, плавает и ползает, словно звери дикие.

— Это вы, господа, носы воротите, — возразил Трубецкой, — а княжеский слуга уплетает за обе щеки, я давеча видел, как он коробочку принёс с палками, и ну этими вот прутиками себе в рот запихивать, словно дикарь. Не морщился, чертяка, даже причмокивал, будто кулебяку какую ел или филе-миньон.

— Так известна причина-то, — Ладыгин усмехнулся, — его высочество постится, и слугу заставляет, от этого хоть что слопаешь за милую душу.

— А сам князь где сейчас? — спросил Гжицкий.

— У себя сидит, читает или молится, сегодня в меланхолии, впрочем, как и вчера. Ты чего хотел-то?

Гижицкий не подал виду, что обижен. Эти пришлые офицеры вели себя так, словно он должен им прислуживать.

— Ездил телеграмму отправить, насчёт курьера. Не появился он ещё?

— Прибудет вот-вот, — Ладыгин махнул рукой, — не беспокойся. Только вот доберётся ли? Ты как думаешь, Сандро, надо встретить?

— Не стоит, — Трубецкой побарабанил пальцами по столу, — Николай Августович на этот счёт распорядился, да и Серж юноша прыткий, обойдётся без посторонней помощи. Ты, братец, айда с нами обедать, пошлём в трактир возле ипподрома. А хочешь, к вечеру приходи, пулю распишем по рублю за вист.

До вечера оставалось слишком много времени, Гижицкий решил, что если останется, то обязательно себя выдаст, и сбежал. На углу дома он столкнулся с незнакомым юношей высокого роста и мощного телосложения, который нёс в одной руке сумку, а в другой комкал газету, и на капитана даже не взглянул.

Травин всего три недели назад попрощался со своей невестой на перроне в Выборге, и рассчитывал вскоре её снова увидеть. Даже со всеми остановками и задержками дорога до Праги через САСШ занимала меньше месяца — два-три дня на быстроходном эсминце до Сан-Франциско, ещё столько же на поезде до Восточного побережья, там на пароходе из Нью-Йорка во Францию за семь дней, и до Богемии оставалось рукой подать.

Дорога из Петрограда до Харбина отняла семнадцать дней, Россия была охвачена восстанием, но поезда пока что ходили по Транссибирской магистрали, хоть и с перебоями. Генерал Монкевиц не хотел рисковать, за Травиным могли проследить, ограбить по дороге, поэтому настоящий курьер с документами прибыл на несколько дней раньше, и ждал в условленном месте. Курьер о существовании князя не подозревал, и о том, что везёт, понятия не имел. Это был надёжный человек, но обычный исполнитель. Травина выбрали потому, что он тоже был человеком надёжным, однако при этом пользовался доверием самого Монкевица, и к тому же неплохо знал князя и одного из сопровождавших его офицеров.

Сергей нашёл настоящего курьера возле вокзала, в доходном доме, в квартире на мансардном этаже. Встреча не заняла много времени, немолодой мужчина с лысиной и в партикулярном платье получил половину разорванной банкноты, сличил со своей, передал Травину саквояж, в котором лежала папка, вывел Сергея на улицу и направился в сторону вокзала. А Травин огляделся, ища таблички с номерами домов и сверяясь с картой.

Харбин был похож больше на уездный русский город, чем на манчжурский, даже живущие здесь китайцы вставляли в свою речь русские слова. Чумазый китайчонок кричал «Газета, газета», размахивал «Харбинским вестником» и скалился неровными зубами. Сергей подошёл, достал портмоне, в задумчивости повертел в пальцах, но потом передумал покупать. Китайчонок скорчил разочарованную гримасу, Травин кинул ему гривеник, отказался от газеты и направился было к мосту через реку Модягоу, соединяющему новый город со старым. Портмоне он засунул в боковой карман пиджака, о чём тут пожалел. Ловкие пальцы рванули кожаный прямоугольник вместе с подкладкой, Сергей почти схватил руку воришки, но тот был быстрее. Будь вторая рука свободной, воришка бы не убежал, но саквояж стеснял движения, голые пятки сверкнули над мостовой, китайчонок-газетчик нёсся в сторону китайских улочек. В отделениях портмоне лежали три бумажных рубля и пятьдесят копеек мелочью — всё, что оставалось у Травина, на эти деньги можно было разве что пообедать. Брошенные парнишкой газеты, наверное, стоили больше, Сергей наклонился, поднял один экземпляр, развернул — в местном издании было всего четыре страницы, хватило бы и минуты, чтобы бегло