Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов Страница 28

— Общину…

— Общину верующих. Конкретных людей, которые жили вместе, преломляли хлеб и помогали друг другу. Выбирая себе епископа из своих — мудрого и многоопытного, такого, что был мужем жены, отцом детей и хозяином дома. Чтобы он мог не только проводить таинства, по и помогать советом. Так?

— Так. Но…

— Разве там было это «но»? — улыбнулся Константин. — Это и есть церковь в ее первом, изначальном смысле. Вера шла от Бога и была основной. Община проистекала из нее. А Церковь становилась производной от общины. Но никак не наоборот.

Патриарх остановился.

По его лицу пробежала волна нешуточного раздражения. Было видно, что он хотел наговорить грубостей. Но он сдержался, лишь холодно процедил:

— Государь, вы говорите как тот, кто не нуждается в наставниках.

— Я говорю как тот, кто читал апостола Павла. Сам. Без посредников и толкований.

— Без толкований читать опасно. Святоотеческая традиция…

— Разве? — перебил его Константин. — Так и сказано в Писании? В каком месте там написано, что самому его читать нельзя?

Григорий промолчал.

— Вот видите. Это не Павел сказал. Это вы говорите.

— Такова традиция.

— Чья?

— Святых отцов.

— Каких конкретно? Кирилла Иерусалимского? Иоанна Златоуста? Василия Великого? Они сами читали Писание и других учили его читать. Лично. Прямо. Без специального дозволения. Назовите мне отца ранней церкви, который бы запрещал прихожанам открывать Евангелие самостоятельно.

— Это… другое. — покачал головой патриарх, несколько смягчившись.

— Почему?

— Времена изменились.

— А Писание? Разве Писание изменилось? Стало темнее? Запутаннее? Или быть может людям во времена Константина Великого можно было самим читать и думать, а нашим людям — такое под запретом?

Патриарх зыркнул на него.

— Государь, вы загоняете меня в угол.

— Нет, Владыко. Я задаю простые, но насущные вопросы. Если они загоняют вас в угол — не моя вина.

Григорий ничего не ответил.

Он пошел по тропинке в тишине. Без спешки.

Константин двинулся следом, чуть приотстав на полшага — из вежливости, а не подчинения.

— Хорошо, — наконец, с трудом произнес патриарх. — Ваши слова звучат здраво. Община растет из веры, а церковь из общины. Пусть так. Но что вы хотите, чтобы я с этим всем сделал?

— Я хочу, чтобы вы перестали путать одно с другим.

— Это связанные вещи.

— Связанные, но не тождественные. И вообще — Владыко, я не пытаюсь вас оскорбить и подорвать вашу власть. Если бы хотел — давно бы сделал.

— Я знаю, — тихо ответил Григорий.

— Я просто хочу, чтобы вы поняли эту простую, но очень важную вещь. Церковь — это инструмент, а не содержание. Важный, нужный и очень полезный. Инструмент, без которого любая вера распадается на бесконечное количество изводов… то есть, впадает в Хаос. Это одна крайность. И большой вопрос, что хуже. Такой исход или ситуация, в которой инструмент начинает считать себя содержанием.

— Вы говорите… странно.

— Государю для управления нужны чиновники. Если их убрать, то государство попросту рассыплется, перед тем впав в паралич. Так?

— Безусловно.

— Но совокупность чиновников — бюрократия — это инструмент. Знаете, что происходить, когда они начинают не волю Государя нести, не действовать в интересах державы, а жить ради себя?

Патриарх снова остановился.

В этот раз без особой злобы на лице.

— Государь, — произнес он. — Я к вам пришел с честным предупреждением. Великий визирь меня переманивает. Я вам это сказал, рискуя собой. А вы меня сейчас обличаете.

Константин кивнул.

Пару секунд подумал. И произнес:

— Вы правы. Прошу простить меня. Это было неуместно и неправильно.

Григорий удивленно поднял глаза.

— Вы просите у меня прощения?

— Я не безгрешен, Владыко. И не претендую на это. Я погорячился. Слишком долго и часто я спорил с настоятелем Ватопеда. Невольно сорвался на все это… уже по отношению к вам. Да и вообще — это моя слабость. Особенно сейчас, когда я столкнулся с необходимостью буквально пинками выгонять империю из могилы.

— И вы атакуете веру…

— Я атакую упадничество как методологию и церковь, которая забыла, зачем она нужна. Без веры же, Владыко, мы бы давно уже пали окончательно и бесповоротно.

— Опять. — улыбнулся по-доброму патриарх.

— Когда ты пытаешься лихорадочно укрепить стену, что вот-вот рухнет, сложно думать о чем-то ином. Это поглощает. А человек слаб. И я… я ведь всего лишь человек, что волею небес оказался императором.

Григорий молча кивнул.

Они прошли с десяток шагов, и патриарх произнес:

— Знаете… меня это пугает.

— Что именно?

— Вы ведь извинились. Обычно… обычно у вас все по-другому. И я теперь не могу понять, где вы настоящий.

— А вы уверены, что хотите это узнать? — устало вздохнув, спросил император.

— Нет, — честно покачал головой Григорий. — Не уверен.

— Тогда давайте вернемся к великому визирю. Что вы ему собираетесь ответить?

— А что бы вы посоветовали?

— Согласитесь.

Патриарх вновь остановился. В этот раз замерев, как вкопанный.

— Что⁈ — медленно прохрипел он, ибо у него даже дыхание перехватило.

— Согласитесь. Скажите, что заинтересованы его предложением. Но потребуйте время на сборы и улаживание дел. Чтобы не рвать связи. Чтобы сохранить как можно больший контроль. Требуйте год или даже полгода. Да. Полгода даже получится все интереснее.

— Зачем?

— Это ограничит Мехмеда.

Григорий выгнул бровь, явно давая понять, что не понимает собеседника.

— Орхан отступил. Это — не окончательно. Бейлики приняли сторону султана — это тоже не окончательно. Сербия и Болгария затаились, особенно Сербия, в которой еще осталась не только церковная власть, но и политическая. Положение Мехмеда очень шаткое. Ему нужно что-то предпринять, чтобы укрепиться на престоле. Что-то грандиозное.

— Осада?

— Просто осада… это слишком мало. Ему нужно взятие Константинополя. Поэтому нашего буйного султана нужно спровоцировать на как можно более шумное и массовое, но неподготовленное действо.

— Поэтому я и должен согласиться?

— Да. — кивнул Константин улыбнувшись. — Великий визирь, очевидно, пытался перетянуть тебя к себе ради стабилизации христиан Румелии. Чтобы вы не говорили — сербы с болгарами сейчас как кошка с собакой.

— Это пройдет.

— «И это пройдет», — произнес император. — Кажется, так точнее. Это ведь с кольца царя Давида.

Патриарх вяло улыбнулся кивнув.

—