Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд Страница 28

Осторожно развернув папку, я вчитался в машинопись на ломкой папиросной бумаге. Стенограмма. Участники: Объект «Л. Н.» и Объект «Я. П.». Николаев и Перельмутер. Будущий убийца Кирова и его странный визитер из оперативного отдела Ленинградского УНКВД.

Медленно читал я сухие строки расшифровки беседы будущего убийцы Кирова и товарища из НКВД, и холод пробегал по коже. С виду — пустой кухонный треп. Николаев, озлобленный ничтожный человечек, буквально захлебывался обидой на весь мир.

«…затирают везде. Партия меня забыла. Денег нет… Я для революции кровь проливал, а они… бюрократы проклятые…»

А следом — вкрадчивый яд Перельмутера:

«Тяжело тебе, Леня. Вижу. Но ты человек исторического масштаба. Просто стена перед тобой глухая. А стены лбом не прошибешь. Тут жест нужен. Громкий жест. Чтобы все содрогнулись».

Дальше — пауза. И снова Перельмутер: «Кстати, Мироныч-то наш, Киров, говорят, совсем без охраны ходит. Демократизм показывает. А ведь один выстрел может всё перевернуть, изменить ход истории…»

— Видите? — Берзин закурил папиросу, глядя на меня сквозь дым. — Пустота. Ни приказов, ни планов, ни передачи оружия. Пьяный треп обиженного жизнью психопата и сочувствующего чекиста. Любой следователь скажет, что состава преступления нет.

— Не скажет он так, Ян Карлович, если не идиот.

В задумчивости я побарабанил пальцами по тексту стенограммы.

— Посмотрите на структуру диалога. Перельмутер не приказывает. Он делает нечто куда более страшное — он формирует доминанту.

Берзин вопросительно поднял брови.

— Это чистая психология, — заметил я, стараясь подбирать термины, понятные человеку тридцатых. — Знаете работы академика Бехтерева по рефлексологии? Или методы иезуитов?

— Допустим…

— Перельмутер работает как опытный кукловод. Он берет фрустрацию Николаева — его злость, обиду — и канализирует ее в одну точку. Внушает мысль, что единственный выход из тупика — это выстрел. Он не говорит прямо: «убей». Зато елейно намекает про «зажравшиеся верха» и «исторический жест». И умело снимает моральный запрет. Это называется «суггестия». Внушение! Николаев верит, что это его собственное решение, но на самом деле ему вложили в голову готовую программу действий, как патрон в барабан.

Берзин долго молчал, слушая шум воды в умывальнике.

— Красиво, — наконец произнес он. — И страшно. Но, вы же понимаете, Леонид Ильич, что к делу это не подшить. Если мы пойдем с этой бумажкой к Хозяину, Ягода нас сожрет. Заявит, что военная разведка лезет в политический сыск, сочиняет небылицы и клевещет на честных сотрудников органов. Доказательств злого умысла нет. Слова к делу не пришьешь.

— А если записать? — спросил я, невольно глядя на телефонный аппарат. — Не на бумагу, а живой голос? Чтобы Сталин услышал этот вкрадчивый тенорок? Интонации тут важнее слов.

Берзин криво усмехнулся и покачал головой.

— Чем, Леонид Ильич? У нас нет вашей… фантастической техники. Мы можем поставить микрофон, вывести провод в соседнюю квартиру. Но писать на что? На восковые валики? На «мягкие» диски для граммофона?

Он постучал костяшкой пальца по столу.

— Один диск — это минута, от силы полторы качественной записи. Потом оператору надо менять пластинку. Будут провалы, шум, треск. Мы получим нарезку из кусков.

Я с досадой прикусил губу. Черт, вот где мое «послезнание» дало сбой. Я гнался за радарами, за моторами, за антибиотиками, а простую вещь — магнитную запись — упустил. Немцы из AEG уже, небось, крутят свои первые «Магнитофоны» с лентой, а мы все еще царапаем иголкой по воску.

Поразмыслив, я тут же понял: граммафон не прокатит. Для фиксации такого диалога важна непрерывность. Поток. Показать, как Перельмутер плетет паутину, как влезает в голову жертвы. Если нарезать это ломтиками по минуте, вся эта магия иезуитства исчезнет. Останутся просто бессвязные фразы, от которых Ягода легко отбрехется. Скажет: «Монтаж, провокация».

— Да, это не дело. Рваная запись всё испортит, — согласился я. — Поэтому с докладом пока повременим. Пусть «объект» остается под колпаком. Нам нужно ждать ошибки. Или момента, когда они перейдут от слов к делу: передачи оружия, фиксации маршрутов, конкретных дат.

— Договорились. Я дам команду продолжать наблюдение.

Что же, с «делом Кирова» у нас пока тупик. Буду думать, как поступить. Ну а пока следовало заняться второй проблемой.

Достав из внутреннего кармана пиджака тяжелую, прохладную «Лейку», я положил её на стол.

— Ян Карлович, у меня к вам личная просьба.

Берзин скосил глаза на аппарат. — Фотолюбительством увлеклись?

— Если бы. Здесь, — я слегка похлопал ладонью по корпусу камеры, — пленка. Непроявленная. Привез ее из Штатов.

— И вы хотите, чтобы ее проявили мои специалисты?

— Именно. В обычное фотоателье я это не понесу. И в лабораторию ЦК — тоже. Там слишком… многолюдно. А ведь кадры на этой пленке могут стоить карьеры одному очень высокопоставленному товарищу.

Берзин поднял на меня изумленный взгляд. Он прекрасно понял, что речь идет о внутриаппаратных интригах. Вряд ли он очень уж жаждал в этом участвовать, но… Но я уже явственно показал ему, на чьей я стороне. Военная разведка и НКВД были естественными врагами в борьбе за ресурсы и влияние. Значит, мы — союзники, и помочь мне утопить человека из клана конкурентов — это даже не услуга, а естественный ход вещей. Усилившись, однажды я помогу ему.

— Компромат? — коротко спросил он.

— Документальное подтверждение морального разложения отдельных ответственных работников, — казенно сформулировал я. — И доказательство того, что пока одни работают на износ, другие лакают шампанское в компании не совсем одетых девиц.

Уголок губ Берзина дрогнул в едва заметной усмешке. Он протянул руку и накрыл камеру ладонью.

— Оставьте. Лаборатория сделает все в лучшем виде. Никто лишний ничего не увидит. Будет готово к вечеру. Пришлю с курьером.

— Спасибо, Ян Карлович. Мы с вами делаем одно дело. Только мне это не надо. Пусть курьер доставить снимки в секретариат товарища Сталина.

— Хорошо, Леонид Ильич. Надеюсь, у вас все получится!

Выходя из кабинета, я мрачно размышлял, прикидывая дальнейшие шаги. Дело сделано. Бомба под Кагановича заложена, и часовой механизм уже начал свой отсчет. И у меня наконец-то развяжутся руки для того, чтобы заняться тем, что я любил и люблю больше всего — настоящим делом, строительством промышленности и вооруженных сил.

От Берзина я отправился в свой кабинет на Старой площади. Мой новый помошник был уже здесь.