Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 27

— Негоже, братцы бить пленных, — осадил Михаил Илларионович, вытирая платком пот. Его мундир был продырявлен пулями в нескольких местах. Рукава висели хлопьями. Лицо измазано турецкой кровью. В пылу боя он только сейчас сумел отдышаться. Обвел зрячим глазом выступ карниза. — Что там внизу, Гришка?

Я свесил голову через каменную кладку.

— Вижу кавалерию Платова, Михайло Ларионыч. Рубятся, аж пух от турок летит.

— Это хорошо. Помилуй бог, хорошо! Взяли ворота, молодцы! Матвей Иваныч бравый вояка!

Он был прав. Хотелось поведать ему, обладая знаниями своего времени, что Платов станет его ближайшим сподвижником против Наполеона. Он, Денис Давыдов, Багратион и другие. Но до Отечественной войны 1812 года было еще далеко, поэтому я промолчал.

Бастион пал. Турки беспорядочно отступали, бросаясь ниц на колени.

Уже рассветало.

Командиры батальонов подошли к генералу.

— Ваше высокопревосходительство, не пора ли слать парламентеров? Сераскир, поговаривают, бежал без оглядки. А вас назначили комендантом крепости.

— Обождем, братцы. Сначала предстоит очистить все улицы. Гляньте на их безумные лица.

— Они одурманены каким-то ядом, Михайло Ларионыч, — усмехнулся командир Второго батальона. — Почти все в исступлении поминают аллаха.

— А некоторые не сдаются, продолжая драться до смерти, — вставил командир Третьего батальона, недавно забравшегося на стены.

Вдруг снизу и, правда, изо рва, послышались крики:

— Йя-аал-ла! Акбар!

Я бросился к амбразуре. Турки спустились в ров, пытаясь ударить на штурмующих платовцев с тыла. Из-за грохота артиллерии де Рибаса все равно был слышен их визг. Лавина янычар в пестрых шароварах, с кривыми саблями и обезумевшими лицами, хлынула как тараканы из щелей. Казалось, Платов сейчас будет окружен. Вот тут пришлось двинуть последний резерв — два батальона херсонских гренадер. Раскатистое «ура!» покрыло все турецкие крики. Схватка платовцев продолжалась недолго: на валах показались гренадерские шапки херсонцев:

— За Россию!

— За матушку!

— За Суворова!

— Кутузов с нами!

Последняя попытка турок отбить Килийский бастион провалилась. Отступая, они бросали оружие на землю. На коленях молили своего бога, который, покинув их, не смог остановить наши колонны. Подкрепленные свежими силами гренадер, егеря смяли защитников крепости. Янычары посыпались вниз, в город. Сверху мне было видно, как улицы наполнились бегущими «воинами Аллаха» — как они себя называли. Успех шестой кутузовской колонны помог соседней, пятой колонне Платова. Турки, сжатые с двух сторон, начали отступать и там.

— Гришка, спустись к Матвею Ивановичу, — попросил Кутузов. — Скажи, бастионы взяты. Пусть пробивается к улицам. Мы будем драться уже внутри.

— Я вас не покину, Михайло Ларионыч. Пусть, вон, Прохор — денщик ваш. А то уже зуб на зуб не попадает.

Мы оба рассмеялись. Отважный Прохор крепился изо всех сил, но он же был не вояка. Продолжая держать в руках меховую накидку хозяина, неистово крестился. А когда подползал кто-то из турок, пытаясь льстиво облобызать его ноги, он отпихивал испуганно:

— Изыди, нечистая сила. Прочь, басурман проклятущий…

И все норовил надеть на плечи Кутузова ту самую накидку.

— А и то верно, — смеясь, окликнул его хозяин. — Прошка, братец мой. Двигай-ка к Платову. Передай все, что я сказал Григорию. — Немного подумав, добавил. — И чтоб ноги тут твоей не было. Возвратись в лагерь, собери все наши с Гришей пожитки, сложи в телегу. Придется, братец, нам переехать. Надеюсь, мне как коменданту выделят какой-либо угол уже в самом Измаиле.

Мне стало до того весело при виде удрученного денщика, что слезы покатились из глаз. Он как-то сразу сжался, приуныл. Что-то стал бурчать под нос. Хохотом взорвался Кутузов:

— Да мы ж только на полдня расстаемся, Прошка! К вечеру свидимся уже в Измаиле. Заодно отужинаем в новых покоях.

Прохор оставил накидку. Чертыхаясь, крестясь, переступая через ползающих турок, подошел к карнизу стены. Там, под общий смех, его и спустили. Свесив голову вниз, я увидел, как он коснулся ногами земли. Стал пробираться среди русских солдат к лошадям Платова. Те стояли без всадников, привязанные у ворот. Вся масса платовских казаков втекала в распахнутые ворота. Как в такой кутерьме найти самого командира, я не имел представления. Но Кутузов был уверен в своем денщике. Прыткий Прохор только на вид был неповоротливым хмурым стариком. А когда дело касалось приказаний хозяина, хоть и бурча недовольно, он исполнял их до конца.

Меня отвлекли крики:

— Ур-ра!

— Кутузову слава!

— Государыне-матушке виват!

К восходу солнца русские знамена колыхались над всеми стенами Измаила. Сбив турок с крепостных стен, мы с егерями скатились в тесные улочки города.

Теперь предстояла зачистка.

* * *

Я пошел впереди, держа пистолет в вытянутой руке. Турки засели в домах, ханах, мечетях, продолжая отчаянно защищаться. Приходилось брать с бою каждую улицу, отвоевывать каждый шаг, каждый метр. Солдаты забегали в дома, распахивали настежь двери. Кричали:

— Выходь, басурман! Не бойся, бить не будем. Руки подымай, рожа гнусавая!

— Петруха, выводи османа.

— Брыкается, вашбродие.

— А ты его волоком. Не хочет — тогда и в зубы врежь. Разрешаю.

Некоторые сдавались без боя. Другие норовили даже кусаться, когда теряли оружие. Я впервые видел такой безумный фанатизм в глазах неприятеля. При Очакове мне подобное состояние ополоумевших турок не попадалось. Сразу в памяти всплыло из своего времени, как нацисты боготворили своего Гитлера. При защите Берлина они также вгрызались зубами в каждую пядь его земли, даже тогда, когда Гитлер уже покончил с собой. В том, моем времени, это были эсэсовцы. Здесь янычары. И те и другие были одурманены не то наркотиками, не то еще какой-то дрянью. Два янычара вцепились в казака Платова, готовые растерзать его, пока в них не разрядили пистолеты.

— Ах ты, сволочь мусульманская! — яростно пинал ногами извивающегося турка гренадер.

— Зачем бьешь, Тихон Васильевич? — подбежал сослуживец.

— Да мину хотел подорвать под ногами, собака! И себя разнести к чертям собачьим, и других рядом.

Из-за угла тащили за волосы визжащих полоумных сераскирцев. Эти были особенно рьяными. Каждый пытался зубами вырвать кусок мяса, а иные хотели подорвать себя динамитными шашками. Суворов впустил через городские ворота артиллерию. Она вкатилась и била по улицам продольным огнем.

БА-ААМ! БА-ААМ! — вторили друг другу единороги. Крупнокалиберные шуваловские гаубицы остались за стенами крепости — здесь они были уже бесполезны.

К исходу морозного кровопролитного утра, наши части подошли к центру Измаила. В окнах появились белые флаги. Оказывается, сераскир не