Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев Страница 27

Лейтенант взял бланк, внимательно изучил. Потом поднял глаза на Лешу. Их взгляды встретились на долю секунды.

— Всё в порядке, — сказал Филин, возвращая бланк. — Но, товарищ инспектор, даже при наличии документа, вас нет в суточном списке. Процедура требует его внесения. Ефрейтор Поляков действовал строго по инструкции. Если вы желаете, я лично сопровожу вас для составления акта о нарушении пропускного режима и внесу вас в список. После этого доступ будет предоставлен.

Это был идеальный ход.

Леша, играя свою роль, взорвался:

— Это безобразие! Я пожалуюсь! Вы покрываете саботаж!

— Это не саботаж, товарищ, это устав, — холодно парировал дежурный. — Или вы предлагаете мне его нарушить? Ефрейтор, задержите этого гражданина до выяснения обстоятельств.

Ефрейтор Поляков, ободрённый поддержкой начальства, решительно шагнул вперёд. Леша, видя, что игра дошла до логического конца, расслабил плечи и улыбнулся своей обычной, усталой улыбкой.

— Хватит, Пётр Сергеевич. Довольно. Работает.

В этот момент из тени, наблюдающий, показался Волков.

На лице ефрейтора Полякова нарисовалось полное недоумение. Волков кивнул.

— Отбой, ефрейтор. Это была учебная проверка. Товарищ генерал Морозов проверял нашу бдительность. Вы действовали правильно. Сначала попытались сверить со списком, потом вызвали начальника. Не поддались на давление. Молодец.

Поляков, прошедший за минуту путь от страха перед трибуналом до похвалы, стоял, разинув рот. Потом вытянулся в струнку.

— Служу Советскому Союзу!

Лейтенант Филин сохранил лицо, не выдав мину удивления, наблюдая за происходящим.

Волков провёл показательный разбор полётов прямо на месте, собрав весь наряд. Подробно разобрал действия ефрейтора, похвалил его стойкость, указал на моменты, где можно было действовать жёстче. Моральный дух охраны, подорванный инцидентом с Игорем, заметно поднялся. Они не были тупыми роботами. Они были первой линией обороны, и их работа только что получила высшую оценку — проверку генералом-героем.

Вечером Волков зашёл в кабинет Льва.

— Операция завершена, Лев Борисович. Система сработала. Слабое место — давление авторитетом — выявлено и, считаю, нейтрализовано тренировкой. Ефрейтор Поляков представлен к поощрению. У меня есть материал для отчёта о надёжности пропускного режима.

В его тоне, всегда официальном, впервые прозвучали нотки не просто исполнения долга, а профессиональной удовлетворённости. И что важнее — уважения.

— Ваша идея была продуктивной. Спасибо.

Лев кивнул.

— Спасибо вам, Пётр Сергеевич, за качественное исполнение. Держите меня в курсе, если потребуются ещё такие… учебные мероприятия.

— Обязательно.

Волков вышел. Лев остался один. Он подошёл к окну. Было темно. «Щит, — подумал он. — Он всё ещё стоит на месте. Но теперь он развёрнут в нужную сторону. И, кажется, даже стал немного прочнее». Это была маленькая победа. Но в войне на истощение, которую он вёл, каждая такая победа имела значение.

Оставалась самая сложная часть — война не с системой, а с человеческой природой. С безразличием, отрицанием, ленью. И первые результаты, горькие и отрезвляющие, уже ждали его в терапевтическом отделении.

Глава 10

Щит, тарелка и чужие письма ч. 3

11–14 февраля 1945 г. Параллельные линии «Ковчега».

Леша и Анна.

Их прогулки по заснеженным аллеям институтского парка стали ритуалом. Молчаливым, но полным. Они говорили мало — о работе, о погоде, о книгах. Но говорили. И в этих коротких, обрывистых фразах было больше смысла, чем в часах светской беседы. Леша учился снова слышать человеческую речь, не ища в ней подвоха, скрытого смысла, угрозы. Анна училась быть рядом с раной, не тыча в неё пальцем, не пытаясь вылечить одним махом, а просто присутствуя. Как стерильная повязка — не лечит, но даёт время телу сделать свою работу.

В один из таких вечеров, когда синий зимний сумрак уже сгущался, Анна спросила тихо, не глядя на него:

— Алексе… вы спите?

Он замедлил шаг. Вопрос был как удар ниже пояса. Прямой, без предисловий. Он хотел ответить дежурным «нормально» или отмахнуться. Но что-то в тоне её голоса — не любопытство, а тихая, разделённая тревога — заставило его ответить честно.

— Плохо. Но… по-другому. Раньше были только кошмары. Взрывы, лица… своё лицо в луже. Теперь иногда… просто тишина и темнота. И в этой темноте — ничего. Ни страха, ни боли. Просто… ничего. И это… — он запнулся, подбирая слово, — это хорошо. Как будто двигатель, который работал на износ, наконец заглушили.

Она кивнула, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки.

— Тишина это тоже прогресс. Она заживляет.

Это был прорыв. Не громкий, не героический. Тихий, как падение снежинки. Но он был.

Однако война внутри него не сдавалась без боя. Триггер нашёлся 13-го, рядом со стройплощадкой «Здравницы». Рабочие вбивали сваю. Механический копер с грохотом обрушивал тяжёлый груз на стальную трубу. Звук удара — короткий, металлический, резкий — прокатился эхом по промёрзшей земле.

Леша, проходивший в двадцати метрах, не думал, не анализировал. Тело сработало за него. Резкий присед, пол-оборота, рука инстинктивно потянулась к кобуре, которой не было. Он замер в этой нелепой, скрюченной позе, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание.

Анна, шедшая рядом, не вскрикнула, не отпрянула. Она просто остановилась. И через секунду, когда он, сгорая от стыда, начал медленно выпрямляться, её рука легла ему на локоть. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение через толщу шинели.

— Всё в порядке, — сказала она так же тихо, как тогда про сон. — Это просто копер. Он забивает сваю для нового корпуса.

Леша выдохнул. Воздух снова пошёл в лёгкие. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Стыд отступал, сменяясь странным, новым чувством: его паническая реакция не испугала её. Не оттолкнула. Она приняла её как данность. Как шрам, который побаливает при смене погоды. В этом было спасение.

Позже, в своём кабинете, он смотрел на зимний букет из засушенных веток, который она принесла ему неделю назад. Он стоял на подоконнике, поблёкший, но всё ещё напоминающий о цвете. Стена дала трещину. И сквозь неё теперь пробивался свет. Медленный, робкий, но настоящий.

* * *

«Гарвардская тарелка» в столовой.

Здесь царила атмосфера сдержанного бунта, приправленного здоровым любопытством. Ропот не утихал. Мужики из строительного управления ворчали, разглядывая свои тарелки, где тушёная капуста с морковью потеснила привычную горку картошки.

— Щи да каша — пища наша, — бубнил один, тыча вилкой в морковку. — А это что за птичья еда? Кроликам, что ли, работать?

Но были и другие. Пожилой хирург из отделения Юдина, глядя на свою порцию, крякнул:

— А знаете, коллеги, после такого обеда на операцию идёшь без тяжести в животе. Не клонит в сон. Может, генерал и правду чего-то понимает.