Патриот. Смута. Том 10 - Евгений Колдаев Страница 25

— Ясно. — Покачал головой Василий. — Эх и удружил нам Иван Федорович.

Повисла тишина, которую довольно быстро нарушил патриарх.

— Царь жив? Где он.

Я смотрел на него холодно. Никак старик не хотел признать, что нет у нас царя. Здесь и сейчас это решить надо и начинать формировать Земский Собор. Я уже кое-что для этого сделал. Письма из Тулы должны были рассылаться. Тамошние типографские станки уже вовсю должны работать.

— Василий Шуйский… — Голицын все же был менее категоричен в выражениях, указал на столы близ стены. — Вон лежит. Живой, вроде.

— А где же лекарь его царский? Как же так случилось, что… Что лежит он при смерти? — Загорелся Шереметев.

— Да вон он. — Прогудел Василий Васильевич. — Он за супругой Шуйского смотрел. За Екатериной. Да так смотрел, что чуть ножом ее не зарезал и людям Мстиславского не открыл.

— А они?

— Убили бы ее. — Проговорил я холодно.

А то они здесь так общаться начали, что и не замечали вроде бы меня вовсе.

Двое бояр повернулись ко мне. Гермоген тоже сменил точку интереса.

— Да как такое…

— Так, вон он, сейчас и спросим. — Я махнул рукой. — Подвести.

К столу, с той стороны где возвышался трон, подтолкнули того самого согбенного человека. Он смотрел по сторонам, сжимался все сильнее. Явно хотел удрать куда-то. Только вот куда? Да и сил на побег ему явно не доставало. Откуда им взяться, да против такого количества вооруженных людей.

— Признаю. — Проговорил сухо Гермоген. — Это лекарь Василия Шуйского, личный. Артемий.

— Ну что, Артемий. — Я взглянул на него пронизывающим взглядом. — Обвинения против тебя серьезные. Мать с младенцем убить хотел? Говори!

Он дернулся, глаза забегали.

— Да я, да как… Ошибка все это, милостивые государи, ошибка же.

— А как так вышло, что Василий Шуйский сейчас вот в таком состоянии. Ни жив, ни мертв. Что ты ему давал? Почему он болен?

Я то понимал, что, скорее всего, травил его Мстиславский, а лекарь то ли боялся боярина, то ли был им куплен. Мало ли какое давление можно на человека оказать. Но чтобы человека заставить такие дела творить, это нужно быть очень убедительным.

Вспомнился мне опыт Маришки и ее людей там еще под Воронежем. Они же писаря запугали. Сын его у них в плену был. И не по злобе тот Савелий действовал и жизнью своей рисковал во благо разбойников, а из-за стремления облегчить участь самого родного человека, сына. Может, и здесь так. А может лекарь тоже из этих — иезуитов?

Качай, Игорь!

Затянувшуюся паузу нарушил вскочивший Шереметев.

— Говори, собака, что молчишь!

— Да я, да что… Я последние дни то… — Артемий весь затрясся. — Екатерина же родила третьего дня. Я при ней все время. При ребенке.

— Да как ты допустил! — Взвился Шереметев. Злость не покидала его. — Да я тебе… Плетьми до смерти забью.

— Федор Иванович, остынь маленько. — Проговорил я спокойно.

Тот дернулся как ужаленный, повернулся ко мне, а я повторил ему прямо в глаза.

— Остынь. Мы же тут не расправу чиним, а понять хотим. Что произошло.

— Я еще понять хочу, как ты здесь… — Зло процедил он, бросил взгляд на Голицына. — Кто ты и что ты.

Проигнорировал его слова, перевел взгляд на лекаря.

— Скажи, Артемий. — Я улыбнулся ем по-доброму. — Значит, ты последние дни здоровьем Шуйского не занимался? Не говорил тебе он, что чувствует плохо, так?

— Да, милостивые государи, истинно так. — Он хлюпнул носом. Видел я, что чертовски страшно этому человеку за свою жизнь, и не удивительно. Он же в заговоре участвовал, а заговор раскрылся и не удался. И вот теперь как-то выплывать надо. А как? — Я бы крест положил, только руки…

Он опять шмыгнул.

— Крест, это хорошо. — Я вновь ему улыбнулся. — Ты не бойся, мы не тати, не убийцы, мы понять хотим. Что да как. Вот скажи, а кто к Шуйскому впущен был, кто последние дни с ним говорил. Может, передавал чего, может зелье какое, лекарство, настой?

Лекарь замотал головой, но уверенность моя в том что лжет, все больше росла.

— Не передавали лекарств. Государи, да как же. Все лекарства только через меня. Только я, сам лично все. Нельзя же иначе. Я же на то и лекарь при Шуйском, чтобы так.

— Ну а по людям что, Мстиславский у него же бывал часто последние дни?

— Да, истинно так.

— А ты с ним особо не говорил, с Екатериной и младенцем все время. Да?

— Да, ночи не спал, смотрел.

— И то, что говорят, будто ты ее порезать хотел, это наветы все, так? — Я улыбнулся, руку поднял, видя, что бояре хотят уже чуть ли не кинуться на этого лекаря и разорвать его, допросить не хитростью, а силой. — Ну скажи, мил человек, наветы же все, так?

Я добродушно улыбался.

— Все так, милостивые господари, все так. Да, наветы это. Я же…

— И ножа в руке твоей не было, так?

— Все так. Господарь. — Он видимо ощутил ту самую ниточку, веревочку, по которой сможет выбраться из всего того кошмара, в который влез. Во мне узрел некую опору. Я не орал, не хотел его резать или бить, улыбался, говорил по-доброму. Верил.

А он меня нещадно обманывал.

— И деньги у Мстиславского взял, так?

— Да, серебром, сто ру… — И здесь глаза его расширились, он задергался, но мои бойцы тут же его более крепко схватили. Они уже были привычны к моим играм и ждали чего-то такого.

— Падаль! — Заорал Шереметев. — Тварь продажная.

Вновь вскочил, кинулся было с кулаками на этого несчастного. Тот задергался, заверещал. Но между боярином и пленным встали еще пара моих бойцов. Они недвусмысленно намекнули, что рукоприкладства без моего приказа не допустят.

— А как! Как иначе! Либо так, либо мне смерть! — Верещал Артемий, дергаясь, вырываясь. Резко обмяк, забубнил себе под нос. — Он же как говорил! Надо так! Надо! Иначе меня! И всю родню мою… Всем грозил.

— Фёдор Иванович, ну что ты, ей-богу. — Я уставился на него зло. — Отец Гермоген, ты его вразуми. Ярость переполняет. Сейчас решим, что да как. Чего скакать-то.

Патриарх, видимо, со мной согласен был. Только вот сказать боярину ничего не мог. А тот резко повернулся.

— Так! Все! Мне это надоело! Ты! Ты кто такой! Какой-то Игорь Васильевич. Не боярин, не князь, не воевода царский. — Это слово он подчеркнул. — Ты мне здесь не указ. То, что ты в палатах, здесь, в хоромах сидишь, это