Тимур и его отряд - Петр Алмазный Страница 24

— Мамка голову оторвет, — прошипел он.

Шаги направились к дверям в подвал, и в этот момент в противоположном от нас углу что-то зашевелилось и в помещение проник свет.

В круге света показалась лохматая голова мальчишки, который окинул нас быстрым цепким взглядом и сказал:

— Эй, кенты, стрема здесь кантоваться. Ай-да со мной на хазу, есть чего пошамать.

Теперь, когда мы видели выход, дважды нас просить не надо было. Хотя парнишка и говорил на специфическом языке, но я его прекрасно понял.

Мы бросили трудновыполнимую попытку втиснуться в нишу между стеной и кроватью и метнулись к нашему спасителю.

Оказалось, что в подвальной стене имелся запасной выход с деревянной дверью и ступеньками, который прикрывались железными створками. Быть может, раньше через этот проем загружались в подвал дрова, уголь или съестные припасы. Сейчас же он был заброшен, как и сам дом. И только местные знали об этом.

Парнишка, который пришел нам на выручку, был явно из местных.

Мы аккуратно прикрыли за собой дверь, поднялись по ступенькам в придомовой сад и затем аккуратно, не создавая лишнего шума, закрыли вход железными створками.

Спаситель еще для надежности всунул в замочные проушины палку, которая валялась рядом. Теперь изнутри подвала дверь было не открыть.

Пригибаясь к земле, словно партизаны, мы направились вслед за парнем к забору, в котором имелся лаз. Он отодвинул доски, и мы пролезли на соседний участок, где стоял трехэтажный деревянный дом с заколоченными окнами.

Когда-то здесь, вероятно, находились мебелированные комнаты, но сейчас дом пустовал. Рано или поздно этот дом снесут или отреставрируют и в него въедут трудящиеся, но сейчас здесь жил совсем другой люд.

Друзья-товарищи нашего спасителя толпились возле покосившихся входных дверей. Их было трое. Все как один не старше пятнадцати лет. Из-за их спин выглядывал парнишка постарше, в теплом не по сезону пальто с оторванными рукавами. На голове у него была старая фетровая засаленная шляпа с обвисшими полями. Выглядел он вожаком этой беспризорной компашки.

Конечно, вопрос с беспризорниками не был решен окончательно, но все же на улицах Ленинграда их стало меньше, чем десять лет назад.

Давно уже работали трудовые коммуны, школы-интернаты, детские дома. Брошенных на улице по разным причинам детей подбирали и пристраивали к учебе, а затем и к делу.

Но оставались еще те, кому вольный ветер улиц был милее казенной койки и бесплатных харчей. С каждым годом их становилось все меньше и меньше.

Наш спаситель был мальчишкой лет пятнадцати. Одет он был в теплые потасканные тканные штаны коричневого цвета, такого же цвета куртку, из-под которой выбивалась грязная, порванная, но аккуратно заштопанная в нескольких местах цветастая рубаха. На голове у него была кепка восьмиклинка. Шея была обмотана каким-то черно-белым шарфом, а на ногах были стоптанные башмаки на босу-ногу. В зубах парнишка держал какую-то обструганную ножом палочку, которую беспрестанно жевал, перекидывая из одной стороны рта в другую. При этом смотрел он на нас с Пашкой нагло и с вызовом.

— Воробей я, — протянул он мне руку.

Я пожал его грязную ладонь.

— Айда в дом. Чего на кислороде глаза празднолюбам мозолить, — приказал вожак и все один за другим скрылись в темноте дома.

Я с Пашкой переглянулся. Беспризорники, конечно, народ подозрительный, уличный, который и разными бытовыми преступлениями не брезговал. Как говорится, дают — бери, бьют — беги. Но и оставаться на улице было опасно. Наш преследователь обнаружит подвал пустым, заподозрит нехорошее и отправится на наши поиски.

Я первым вошел в дом. Пашка за мной.

Сначала нас обняла темень. Мы прошли узким коридором вслед за Воробьем и вышли в большую комнату, по центру которой стоял большой продавленный старый диван с вытертой засаленной обивкой, два старых, удивительно, что целых дореволюционных стула и несколько табуреток. На диване вольготно раскинулся вожак беспризорников.

На полу стояла керосинка, походный котелок с каким-то варевом, от которого поднимались вкусные ароматы, и старая гитара с бантом на грифе.

В дальнем углу стояла самодельная буржуйка, с трубой выходящей сквозь дыру в окне наружу. Рядом друг на друге стояли ящики, в которых виднелись папиросы марки «Бокс» и «Ракета».

По всей видимости сбытом этого курева и пропиталась эта банда.

На стене напротив окна виднелся плакат, на котором мальчишку беспризорника держал за руку милиционер. Над ними была надпись:

«Улица не воспитает! Воспитает труд и школа!»

— Вы чего совсем наивные. За вами хвост всю дорогу болтался. Мужик подозрительный. На фраера не похож. Но и не из блатных. С виду опасный. Вы только в дом юрк, а он через пару минут за вами. Идет тихо, крадется. Нам сразу не понравилось. Не хорошее задумал. Вот мы и порешили, что Воробей пойдет проверит, — сказал вожак, улыбнувшись щербатым ртом.

— Мы не видели слежки, — честно признался Пашка.

— Фраера что ли? — спросил вожак.

— Пионеры, — сказал я с вызовом.

— Пионеры, дело хорошее. Но не наше. Мы люди вольные. Свободой дышим. Я Чеснок, — представился вожак стаи.

— Почему Чеснок? — не удержался от вопроса Пашки.

— Потому что честный дюже. И никому спуску не даю, — ответил он. — Чего вы в том доме забыли?

— Гуляли. Подумали, что дом хороший для трудовой коммуны, — сказал я.

— С какого района будете, залетные? — продолжал он допрос.

— С улицы Марата, — с вызовом ответил Пашка.

— Эк, вас далеко засквозило. Чего на родной Марата домиков свободных мало? К нам поперлись?

— Видно мало. Вот к вам и поперлись, — я держался смело и где-то дерзко.

Но с этим народом по-другому было нельзя. Это тертые калачи, воспитанные улицей.

Когда-то они жили в семьях, потом жизнь разрушила то, что у них было, и они вынуждены были оказаться на улице. Но это уже не были дети Гражданской войны. Это были дети коллективизации и других социальных трудностей процесса ломки старого строя и установления нового строя социальной справедливости.

Они догуливали последние свои деньки на свободе. Уже комиссары в больших кабинетах решали, как окончательно покончить с беспризорностью, как всем дать крышу над головой и пропитание, да приучить к труду на пользу молодого советского государства.

— Проходите. Садитесь. Не тушуйтесь. Шамать будете? — предложил Чеснок.

— Мы не голодные, — ответил я за двоих, хотя Пашка с подозрительным любопытством смотрел на варево в котелке.

— Дело хозяйское. А мы похарчимся. Шкет наклади нам по полной, чего ты там скухарил, — распорядился Чеснок.

Самый маленький из всей компании схватил тарелки и стал накладывать в них кашеобразную субстанцию из котелка.

Чеснок сказал:

— Не знаю