Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 23

и в его глазах читалась готовность хоть сейчас в атаку, хоть в глубокую оборону. Архип, черный от въевшейся в поры угольной пыли, мрачно рассматривал свои сапоги. Кузьмич, прибывший с Невьянского, ерзал на лавке, словно под ним были раскаленные угли. Раевский протирал очки с таким усердием, что я боялся, он протрет линзы насквозь. Елизар, похожий на древнего пророка, сидел неподвижно, прикрыв глаза. Степан, лощеный, в сюртуке с иголочки (ночной рейс «Ерофеича» явно не добавил ему свежести, но лоск остался), перекладывал бумаги. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Фома точил нож в углу — привычка, от которой он не мог избавиться даже на совещаниях. Черепановы, отец и сын, жались друг к другу, словно ожидая подвоха.

Все они смотрели на меня. Ждали. Ждали команды. «В ружье», «бежать», «прятать золото», «взрывать мосты» — любой команды, которая дала бы им цель.

А мне нечего было сказать.

Впервые за эти два года я чувствовал пустоту там, где обычно рождался план.

— Мужики, — начал я, и голос мой прозвучал глухо, как удар молота по дереву. — Мне нечего вам сказать. Кроме одного — продолжайте делать то, что делаете.

Тишина. Вязкая, плотная тишина. Слышно было только, как за тонкой перегородкой Анютка-радистка отстукивает утреннюю сводку: «Точка-тире-точка…». Ритм этот успокаивал, напоминая, что мир пока не рухнул.

Савельев первым нарушил молчание. Он кашлянул в кулак, и звук этот вышел слишком громким.

— То есть… — есаул нахмурился, не понимая. — Воевать не надо? Окопы не роем? Засеки не валим?

— Не надо, Ефим Григорьевич, — покачал я головой. — Войны не будет. По крайней мере, такой, к которой вы привыкли. Пушки молчат, сабли в ножнах.

— А какая будет? — тихо спросил Раевский, водружая очки на нос.

— Смотровая, Саша. Парадная. И самая страшная — бюрократическая.

Я прошел к столу и бросил конверт на середину. Он шлепнулся, как печать приговора.

— Николай Павлович едет не казнить и не миловать. Пока. Он едет смотреть. И единственное, что нам нужно — это чтобы ни одна живая душа не попалась ему на глаза пьяной, грязной или праздной. Слышите? Ни одна.

Кузьмич крякнул, почесав бороду. Звук вышел скептическим.

— Это потруднее войны будет, Андрей Петрович, — пробасил он. — У нас народ простой. Праздник — пьем, горе — пьем, устали — тоже, бывает, прикладываемся. Гришка на Невьянском каждую субботу в дым. Традиция у него, видите ли. Банный день переходит в запойный.

Я оперся руками о стол и навис над ними.

— Значит так, Илья Кузьмич. Передай Гришке и всем остальным любителям банных традиций. Кто будет пьян в ближайшие три недели… Кто хоть дыхнет перегаром в сторону начальства… Того я лично выгоню. Без расчёта. Без выходного пособия. С волчьим билетом. И мне плевать, мастер это золотые руки или последний подмастерье. В шею.

Кузьмич поежился под моим взглядом. Он знал: я не шучу.

— Жестко, — буркнул Архип.

— Жизненно, — отрезал я. — Мы строим не просто завод. Мы строим витрину. И если на этой витрине будет лежать пьяное тело, витрину разобьют вместе с нами.

Степан, единственный, кто сохранял олимпийское спокойствие (видимо, годы службы в канцелярии выработали иммунитет к визитам начальства), аккуратно сложил свои бумаги в стопку.

— Где встречаем, Андрей Петрович? — спросил он деловито. — Здесь, в тайге, или в городе?

Вопрос был не праздный. Тащить Великого Князя за шестьдесят верст по нашей дороге, пусть и неплохой — то еще удовольствие. А «Ерофеича» он может и не оценить как транспорт для августейшей особы.

— В Екатеринбурге, — сказал я. — Не стоит заставлять будущего императора глотать пыль и кормить комаров, если он сам не захочет. У нас там контора, дом приличный. Встретим по протоколу.

— А если захочет? — буркнул Архип, не поднимая головы. — Он же мужчина военный, любопытный. Вдруг скажет: «Подавайте мне ваши чудеса сюда, хочу пальцем потыкать», было же уже такое⁈

Я усмехнулся.

— А вот если скажет, Архип… Тогда пусть увидит всё как есть.

Я выпрямился и обвел взглядом комнату.

— Без декораций. Без потемкинских деревень. Без крашеной травы и ряженых пейзан. Пусть видит копоть, пусть видит мозоли, пусть видит, как сталь льется. Мы не цирк, чтобы фокусы показывать. Мы работаем.

Елизар, молчавший до сих пор, вдруг открыл глаза. Взгляд у него был ясный и пронзительный, как у птицы.

— Правильно, Андрей Петрович, — сказал он тихо, но так веско, что все обернулись к нему. — Кто правду прячет, тот её боится. А нам бояться нечего. Мы не крали, не лукавили. Мы дело делали.

Эти простые слова подействовали на собравшихся сильнее любого моего приказа. Напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать. Плечи расправились. Люди переглянулись. И правда, чего мы дрожим? Мы не воры, пойманные за руку. Мы творцы.

— Ладно, — кивнул я. — Лирику в сторону. Теперь к делу.

Я начал раздавать задачи, рубя фразы, как дрова.

— Илья Кузьмич. Невьянск должен блестеть. Не как у кота… глаза, а как рабочий инструмент. Чистота, порядок, смазка. Чтобы ни одной рваной рубахи на смене. Выдай людям новую спецовку, под расписку. Кто порвет или пропьет — вычти из жалования втройне.

— Сделаем, — кивнул старик, уже прикидывая в уме, кого из кладовщиков взять за жабры.

— Савельев. Твоя задача — дорога. От Екатеринбурга до Невьянска и до нас. Проверь каждый мост, каждую гать. И безопасность. Никаких лихих людей. Если увидишь подозрительную рожу — сначала бей, потом спрашивай паспорт. Князь не должен даже подумать, что здесь опасно.

— Есть, — есаул коротко козырнул. — Мои хлопцы уже в секретах сидят. Мышь не проскочит.

— Степан. Документы. Все. Будущее. Прошлое. Сметы, отчеты, векселя. Особенно векселя. Чтобы комар носа не подточил. У тебя три недели, чтобы наша бухгалтерия стала святее Библии.

— Обижаете, Андрей Петрович, — Степан даже бровью не повел. — У меня и сейчас порядок. Но перепроверю.

Я повернулся к Раевскому.

— Саша. Радио. Это наш козырь. Если Князь захочет увидеть демонстрацию — она должна пройти безупречно. Никаких «помех», никаких «батарея села». Подготовь резервные комплекты. Проверь изоляцию. И… вымой голову, ради бога. Ты инженер, а не леший.

Раевский зарделся и пригладил вихры.

— Будет сделано. Я… я новые когереры поставлю. С серебром.

— Архип. Черепановы.