Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 22

в ожидании сигнала, я постарался не тревожить, выкраивая последние минуты перед боем. Битва намечалась грандиозной. Все или почти все было учтено, сотни раз перепроверено. Задумки Суворова должны были принести успех. Несколько раз у меня всплывала в мозгу тревожная мысль о Говорухине, но я тотчас отгонял ее: не время сейчас думать о подлецах вроде него. Раз уж Иван Ильич пообещал, что за мной будут присматривать его денщик с ординарцем, то оставалось только надеяться, что они вовремя пресекут всякие подлые действия секунд-майора. Не выстрелил в спину под Очаковым, может выстрелить здесь. Делов-то, по сути, пара секунд. В пылу схватки никто не заметит. И будет потом тело Григория Довлатова коченеть на морозе. Куда отправлюсь я сам, мой мозг и душа — один бог знает

— Михайло Ларионыч, пора: уже сумерки бледнеют, — осторожно тронул я за плечо.

Кутузов встрепенулся. Стал разминать затекшие ноги. Прищурился зрячим глазом.

Сигналом был дан подъем. Суворов приказал до первой ракеты не бросать войска в атаку, чтобы, нагрянуть всей армией сразу — со всех сторон.

Выйдя с командирами из палатки, оглядел в мой бинокль алеющее заревом небо. Все вокруг еще покрывала предрассветная мгла, но восток уже светлел потихоньку. Тысячи костров русского лагеря ярко светились в тумане. К этой ночи войска заготовили большие запасы камыша, чтобы турки думали — в русском лагере спят. Все приготовления велись скрытно. Даже наша утренняя поездка к стенам крепости не вызвала у караульных на башнях каких-либо подозрений. Турки спали и видели сны. Иные молились. Другие бездельничали. Все привыкли, что русский солдат медлителен и вял на подъем. Этим и воспользовался Суворов, усыпив бдительность сераскира.

Но Измаил не спал. Лазутчики дали знать врагу о предполагающем штурме. Может, мои домыслы были необоснованны, но позднее, уже после штурма, я спросил себя: а не был ли причастен Говорухин к тому, что об атаке узнали во вражеском стане? Не мог ли этот мерзавец донести до врага наши планы? Не послал ли шпиона, надеясь на награду от турок?

Пока же в крепости слышался тихий шум. Тревожно лаяли собаки. На башнях мелькали караульные с факелами. Неприятное движение, предупредил я себя.

— Что-то осман зашевелился, Михайло Ларионович, — показал я на огни башен. — Как бы кто не донес о нашей атаке. Злопыхателей много в лагере, а сераскир назначил награду лазутчикам.

— Так всегда при войне, Гриша, — не меняя лица, ответил Кутузов. Он уже был готов выступить с егерями в первую схватку. — Так всегда. Если много войск, то и развязанных языков не меньше будет.

Присмотревшись в наступающем рассвете, Кутузов различил штурмовые лестницы с кучами фашин, приготовленных для забрасывания рвов.

— Вот к тем рвам, что мы недавно ездили, они и приготовлены, Гриша. Кликни-ка Ивана Ильича. Пускай поднимает свой отряд. Выступаем.

Я бросил взгляд в небо. Вверх взвилась ракета. Повисела, расшвыривая искры, потом стала медленно опускаться, словно привязанная к парашюту. Казалось, она падает над самой крепостью, над самим Измаилом. Сразу вспомнились сюрреалистические картины Сальвадора Дали. Что-то мистическое было в этом сиянии. Что-то беспокойное, теребящее душу. А если тело Григория Довлатова пронзится турецкой пулей — куда унесет меня, мою сущность? Если телесная оболочка адъютанта восемнадцатого столетия подвергнется смерти — куда денется внутреннее сознание? Куду улечу я, человек грядущих веков?

Вся череда мыслей проскользнула, пока выступали в поход. Путь в четыре версты нам предстояло преодолеть одним быстрым броском. Иван Ильич уже был в седле. Подозвал меня. Потрепал по плечу:

— Главное, Гриша, следи за Кутузовым. Спину твою будут прикрывать мой ординарец с денщиком. Я велел им глядеть за этим мерзавцем, как мы с тобой и условились. Когда пойдет штурм, назад не оглядывайся. Держи все время хозяина в поле своего зрения. Упадет — сразу кричи. Кутузов нам дорог не только как друг, а и как полководец. Знаю, человек он отважный, но не хватало нам еще третьего ранения. С богом!

Пришпорив коня, ускакал к своим батальонам.

* * *

Я поставил коня рядом с хозяином.

— Колонновожатые на месте? — спросил Михаил Илларионович.

— На месте.

— Не собьются в такой суматохе? Выведут к Измаильским воротам?

— Выведут. Вчера опять делали пробу; пришли точно по времени. А вчера было пасмурно, почти ничего не видно.

— Хорошо. — Кутузов сел на коня, которого я держал под уздцы. — Друзья! — голос был тихим, передавался по цепочке от солдата солдату. — Величественную речь произносить не время, поэтому только скажу: Россия за нами! Возьмем Измаил — покроем себя честью и славой.

Немного подумал, тряхнул головой. Обвел ряды застывших солдат зрячим глазом.

— Следить друг за другом. Упал — поднимись. Ранен — кричи. Руби турка с плеча. Коли штыком, пали из ружья. Бери в плен, если сдается. Внутри Измаила не громи, не взрывай. Крепость нам нужна невредимой.

Подозвал знаменосцев.

— Штандарты пока зачехлить. Как возьмем башни — тогда водрузить. Фашины!

— Здесь фашины! — тихо откликнулись в толпе.

— Вам идти первой колонной. Подойдем ко рвам — закидать внутрь. Саперы!

— Здесь, ваше благородие!

— Вам идти следом. Как войска переправятся через рвы, заложите фугасы. И зажигательные бомбы. Кавалерия!

— Тут мы, Михайло Ларионыч!

— Ваша лавина казаков двинется на крепость сразу за пехотой.

Он бросил последний взгляд на шеренги солдат.

— Ну, что, братцы? За Россию. За матушку. С богом!

Колонна пришли в движение. Тихо всхрапнули кони, будто чувствовали важность момента. Скрытно, едва ли не след в след, батальоны с полками тронулись с места. Впереди шли сто пятьдесят стрелков, а за ними двигалось что-то большое, темное, плотное: это обозные солдаты несли четырехсаженные лестницы и восемьсот фашин. Сзади выступали три батальона егерей. За ними кавалерия. Потом гусары и войска резерва — два батальона херсонских гренадер и казачий полк Платова в тысячу человек.

Здесь я впервые увидел Матвея Ивановича — будущего легендарного генерала, командира партизанского движения России времен Отечественной войны 1812 года.Пока колонны тронулись в путь, он подскакал ко мне на резвом жеребце, дышащем паром.

— Ты, что ли, Гришка Довлатов? Адъютант Михайло Ларионыча?

Я отдал честь, приложившись рукой к виску.

— А вы Матвей Иванович?

— Давай сразу на «ты». Не люблю фамильярностей. Мы, братец, не при дворе государыни-матушки. Ты равен мне, я тебе.

С первых минут мне стало уютно с таким забористым командиром. Рубаха-казак, лихой и отважный. Молодой, веселый, открытый.