Беглый в Гаване 5 - Азк Страница 22

Генерал не заставил себя ждать.

* * *

Совещание было насквозь неофициальным. Никаких протоколов, никаких стенографисток. Только мы, Фернандес из DGI, пара кубинских функционеров, которым доверяли чуть больше, чем остальным. Комната — на этот раз без окна: бетон, лампа под потолком, стол, четыре стула.

На столе — две папки. На одной — «О. де ла Ф.», на другой — «Р. Б.». Третья — тонкая, без инициалов, отложена в сторону.

— Итак, — начал генерал. — У нас есть молодой экономист, который восхищается тем, как Камило нашёл «нестандартный источник финансирования борьбы». И старый профессор, который шепчет студентам, что Камило остался чистым революционером, а государство испачкалось. В нормальной стране их бы просто уволили. В вашей… всё сложнее.

Фернандес кивнул.

— Если мы их публично накажем, — сказал он, — они станут мучениками. Особенно профессор. Он уже почти легенда — участвовал в забастовках против Батисты, чуть не сел после Монкады, потом читал курсы о Че. Студенты будут ходить к нему домой, записывать его речи. Нам это не нужно.

— А молчаливо оставлять как есть? — спросил я. — Считаете, что «само рассосётся»?

— Вы так уже делали с одним студентом в пятидесятых, — отрезал генерал. — Звали его Камило.

Повисла тишина. Вентилятор жужжал, как старый ламповый осциллограф.

— Тогда по пунктам, — сказал генерал. — Первый — Оскар. Молодой, умный, голодный до идей и влияния. Любит слово «эффективность» почти так же, как нравятся автомобили из ГДР. Что с ним?

«Он не получал прямых указаний из сети Камило, — уточнил на ухо „Друг“. — Читал тексты, слушал лекции, впитывал как губка. Сейчас он на этапе „я знаю, как сделать лучше, чем эти старые бюрократы“. Если его сейчас поставить к реальному бюджету, он начнёт чудить.»

Рене указал карандашом на его досье.

— Таких в Европе зовут «молодыми технократами», — сказал он. — Они везде появляются, когда старая система трещит. Полезны, если их вовремя отправить подальше — в сложную, но контролируемую среду. Посольство, например.

Генерал кивнул.

— Я и сам думал об этом, — сказал он. — «Почётная» ссылка. Где-нибудь в Восточной Европе или Африке. Ангола, Мозамбик, Эфиопия — там наши ещё присутствуют. Или, — он бросил взгляд на Рене, — какой-нибудь социалистический партнёр, который любит кубинских специалистов.

Фернандес усмехнулся.

— Пусть рассказывает там про «вторую волну освобождения» местному министру сельского хозяйства, — сказал он. — Там это хотя бы будет звучать как обычный бред, а не как новая линия партии.

— То есть, — подытожил я, — Оскар — в почётную ссылку. С хорошей характеристикой, без скандала. И с мягким присмотром.

«DGI может подобрать для него „доброжелательного коллегу“, — добавил „Друг“. — Который случайно окажется рядом, если тот решит писать длинные письма „на родину“.»

Генерал отложил первую папку.

— Второй — Бельтран, — сказал он. — Старый романтик, который так и остался студентом с пятидесятых. Для него Фидель и Камило — два брата, один выбрал «кабинеты», другой — «горы». И он считает своим долгом рассказывать это молодёжи.

Фернандес нахмурился.

— С ним сложнее, — признал он. — Если его убрать, это будет заметно. Если оставить — он продолжит шептать. А шёпот профессора в Гаванском университете потом эхом отдаётся в половине аппарата.

«Есть ещё нюанс, — добавил „Друг“. — Он болен. Сердце. Пара лёгких инсультов. Вполне можно оформить „досрочный отдых по состоянию здоровья“.»

Я вспомнил «Зденека» на койке.

— Никаких инсценировок, — резко сказал я. — С одним достаточно. У Бельтрана и так хватит реальных диагнозов.

Генерал поднял руку, примиряюще.

— Никто не говорил о толчке в коридоре, — сказал он. — Я думаю о другом. О мягком, но ясном разговоре. С уважением к его прошлому и очень чёткой красной чертой.

Он посмотрел на меня.

— Ты пойдёшь со мной, — сказал он. — Ты там будешь как врач, а я — как старый товарищ по революции. Мы не будем ломать его. Мы просто покажем, куда заходит его романтика.

— А потом? — спросил я.

— Потом, — тихо сказал генерал, — он будет читать лекции уже не в университете, а в более узком кругу. Может быть — в каком-нибудь институте истории партии, может быть — в санатории для ветеранов. Студенты его читать перестанут. У него останется аудитория, но более… безопасная.

«DGI обеспечит, чтобы среди этой аудитории всегда был кто-то с хорошей памятью, — добавил „Друг“. — Не для доносов и протоколов. Для досье.»

Я почувствовал, как внутри сжимается что-то неприятное. Это уже был не просто контроль за каналами связи. Это была аккуратная перенастройка чужих биографий.

— А третья папка? — спросил я, кивая на тонкую.

Генерал положил на неё ладонь.

— Это наши «двойные очки», — сказал он. — Один из тех, кто уже слышал и Оскара, и Бельтрана, но при этом слишком осторожен, чтобы самому говорить вслух. Он сидит в отделе внешней торговли и любит слушать больше, чем выступать. И у него приятная привычка — ходить на встречи, где говорят подобные речи.

«Мы можем использовать его как датчик, — пояснил „Друг“. — Оставить на месте, но под плотным наблюдением. Где он — там и следующие носители. Он будет для нас тем, чем был „Зденек“ для Камило, только без кабеля.»

— То есть, — медленно сказал я, — мы берём человека и превращаем его в живой индикатор инфекции. Не спрашивая, хочет он этого или нет.

— Мы и так это делаем, — спокойно сказал генерал. — Любой человек в системе чьё-то «окно». Вопрос только в том, признаём ли мы это честно или продолжаем играть в сказку о «свободном выборе кадров».

Он откинулся на спинку стула, посмотрел на нас по очереди.

— Запомни, Костя, — добавил он. — Мы боремся не с тем, что кто-то думает иначе. Мы боремся с тем, что кто-то пытается внести в наш дом чуждые идеи. Идеи Камило для Кубы, это как идеи Троцкого для СССР в двадцатые-тридцатые… И только внутрипартийной риторикой это не перебить. Для этого иногда приходится переставлять мебель и просить некоторых жильцов съехать на другой этаж.

Я посмотрел на папки. На лицах Оскара и Рауля, которые я видел на фотографиях, не было злобы. Там были разные варианты веры. Один верил в цифры и эффективность, другой — в романтику вечного восстания. Камило просто нашёл, куда вкрутить в их головы свои формулы.

«Ты делаешь то, что делал в последнее время, — тихо сказал „Друг“. — Лечишь. Только вместо зубов — фразы. Вместо кариеса — идеологические дырки. Да, иногда приходится вырывать. Но ты хотя бы смотришь, можно ли сначала запломбировать.»

«Слишком много стоматологических метафор для одного дня, — ответил я. — Пошли работать.»