Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов Страница 20

Судя по выражению лица, они все были недовольны. Но ответ прозвучал:

— Восхитительно! Просто восхитительно!

— То есть, вам оно совсем не понравилось? — хмыкнул Константин.

— Отчего же? Очень удобно. Но оно у нас всех одинаковое.

Император вяло улыбнулся.

Уличные музыканты, набранные им с трудом, были привыкшие к изрядной вольности. В том числе и в облике. А тут — единообразие. Удобное. Комфортное. Но единообразие. Это их очевидно раздражало.

— Я предложил вам службу империи, а не выступление у меня на вечерней гулянке. Это накладывает определенные обязательства.

— Но музыканты, Государь, они же всегда имели возможность одеваться как пожелают! — излишне порывисто произнес один из них.

— Кто вам это сказал? — вопросительно выгнул бровь император. — Во времена старой республики и ранней империи многое было четко описано. В том числе облик музыкантов.

— Это было очень давно.

— Это было очень правильно. — с нажимом произнес император. — Как отличить уличного бродягу от того, кто служит державе? По одежде, не так ли? Вы же сами мне говорили о том, как с вами скверно обращались. Грабили. Колотили. Гнали. Сия одежда, — император ткнул пальцем в них, — ваша защита. Ибо, обижая вас, обижают меня.

Они нахмурились, но возражать не стали.

Константин же стал более вдумчиво их осматривать, проверяя их одеяние на соответствие тому, что им выдали. Не только им, правда. Он с недавнего времени вводил что-то вроде мундира, как инструмента принадлежности. И брал он его не из головы, а с изображений былых лет. В первую очередь барельефов, мозаик и икон.

Внешне.

Внутренне же строил, как считал нужным.

Основой, разумеется, стала шерстяная туника с аппликациями: кругами, нашитыми на подолах и на плечах. Ну и несколько лент узорчатых им вдобавок. Достаточно просторный крой верхней одежды позволил ввести галифе с их широкими «ушками», из-за которых в районе гениталий ничего не давило, да и движениям они не мешали. «Бездонные» же врезные карманы только добавляли ценности этим штанам.

Снизу — кальцеи.

Точнее, их более современная форма. Изначально они были ранними, еще античными кожаными ботинками на шнуровке с высоким берцем, выросшими из сандалий. Через что частично открытые спереди. В этой версии этого недостатка не было из-за вшитого «язычка». Ну и подошву крепкую «подвезли» в духе старых легионных калиг с хорошим подбоем «шипастыми» гвоздями, шляпки которых явственно выступали этакими грунтозацепами. Получилось… немного дико для местных, но классно. Сочетание же их с портянками и обмотками по колено позволяло не выбиваться из желаемого графического образа.

Ну и ремень с красивой чеканной пряжкой, который завершал образ, вместе с вполне каноничным плащом. От глаз же были скрыты льняное исподнее и подтяжки.

Подобный комплект — мундир вводился для всех, вокруг императора. И слугам, и палатинам, и ополченцам, и будущим легионерам, и портовой страже, и прочим. Отличия заключались в цветах и их сочетании. Но в любом случае — с первого взгляда можно было сказать: этот человек на службе у Константина. Да и у народа аллюзий визуальных со старыми изображениями имелась масса. Что работало дополнительно на укрепление рейтинга императора…

Завершив весьма придирчивый осмотр мундира, он сел напротив, и произнес:

— А теперь давайте послушаем.

— Мы все же музыканты… — вновь проворчал один из них.

— Да. Вы ИМПЕРСКИЕ музыканты. Не так ли?

Их такие слова как-то ущемляли или даже злили, но, поморщившись, они начали играть. Бараны, дудки да волынки. Во всяком случае Константин правильных названий всего этого не знал и оценивал по-простому в духе «дудело», «свистело» и «стучало», если немного утрировать…

Император жестом показал Феофану — начинайте. И руководитель церковного хора Святой Софии, которого «припахали» и сюда, начал действо.

Первый барабанщик коротко ударил подушечками пальцев. Раз, раз-два, раз. Вроде как запуская ритм. И два других «барабана» подхватили эту мелодию, усилив ее звучание.

Темп был вполне годный — около ста ударов в минуту. На вкус Константина — слишком медленно, он привык к другим маршам, но тут приходилось ориентироваться на местные реалии. И на необходимость передвигаться сомкнутым строем по не самым удобным ландшафтам.

По-хорошему можно было еще снизить темп: до восьмидесяти, может быть даже шестидесяти ударов в минуту. Но Константин не решился. Слишком уж звучание начинало напоминать «засыпающий от усталости Manowar».

Еще проигрыш.

Еще.

Император кивнул, и в дело включились местные волынки. Их вариация.

Константин же слушал, прикрыв глаза.

— Стой. — наконец, приказал он.

Все почти сразу же прекратили играть и уставились на него.

— Не то… мелодия получается слишком молитвенная, что ли.

— А как надо? — подавшись вперед, поинтересовался Феофан. — Мы ведь привычные к гласам, напевам и прочему.

Константин попробовал настучать мотив, но он не был музыкантом и у него ничего не получилось.

— Хм. — буркнул он. — Понимаете… это должно звучать как рокот. Словно дрожь земли надвигается и ветер завывает. Может, не очень громко, но по ощущениям как-то так.

— Я попробую, Государь. — максимально неуверенно ответил Феофан.

— Мне кажется, что надо доработать инструменты. Может, я плохо слышу, но как бы не они подводили. Попробуйте бить по барабанам не пальцами, а палочками. И поиграйте с ними. Подберите звучание. Как и с самими барабанами.

— А что с ними не то?

— Они слишком мягко звучат. Надо же, как удары. Гулкие. Может быть, даже с призвуком треска.

Феодор кивнул.

— Теперь как это… ну с бурдюками называется?

— Тулум, государь.

— Да, хорошо. Волынка.

— Тулум.

— Я хочу, чтобы оно называлось волынка.

— Как вам будет угодно. — скрипнул зубами Феофан.

Император же встал и прошелся по помещению. Музыканты следили за ним глазами, полными раздражения и обиды.

— Почему никто из вас не спросил для чего эта музыка? Мы ведь месяца два уже над ней мучаемся.

— А это имело значение? — чуть нервно поинтересовался Феофан.

— Определяющее. Вы создаете музыку для войска. Под которую воины пойдут в бой. Быть может, в последний бой в своей жизни.

— Отчего же тогда молитвенные мотивы не годятся? — удивился Феофан.

— А ты подумай, — неожиданно зло рявкнул император, отчего визави аж отпрянул и отступил невольно назад. — Подумай.

— Так… — растерялся он. — Не знаю. Не понимаю.

— Молитва суть радость и смирение. Так?

— Верно.