Московское небо - Константин Градов Страница 20

Меня сняли с кузова на руках, потому что левая была в праще, а правую я держал за борт всю дорогу и в одну сторону теперь не разгибал. На крыльце пахло дёгтем — чем-то мазали ступени, чтобы не скользили. Внутри пахло уже не дёгтем — карболкой, мокрой ватой и тем, по чему сразу узнаёшь, что попал, куда попал.

Школьный вестибюль был забит. На полу — носилки, на носилках — раненые, кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то спал с открытым ртом. Между носилками ходили санитары, перешагивали аккуратно, как через грядку. Я стоял у стены, прислонившись здоровой стороной, и считал в уме: на семь носилок я был один — ходячий, лёгкий, в праще. У меня осколок в плече, который кость не задел. У них — то, что я и ваксе на сапоге не пожелаю.

В углу за маленьким столиком сидела пожилая женщина в халате и записывала. Чернильница стояла рядом, в кляксах. Журнал у неё был не журнал — потёртая ученическая тетрадь с надписью «по чистописанию» на обложке.

— Фамилия. — Соколов. — Звание. — Лейтенант. — Часть. — Сто сорок седьмой штурмовой.

Она кивнула, не подняв глаз, и записала. Номер полка её не задел — за день, видно, проходило таких номеров достаточно, чтобы все они стали словом «полк».

— Ранение? — Левая лопатка. Осколок. — Сидите. Позовут.

Сидеть было негде. Я остался стоять.

Позвали через полчаса. Перевязочная была дальше по коридору — бывший спортзал, по углам ещё уцелели крюки от каких-то прежних снарядов, на стенах — выцветшие плакаты по физкультуре. Простыни на столах висели тяжёлые от сырости, прокипячённые сегодня утром, не успевшие высохнуть.

Хирург оказался пожилой, в очках, с лицом, на котором было как будто стёрто всё, кроме глаз. Глаза работали — остальное только обслуживало. Он велел снять гимнастёрку, кивнул ассистенту, и тот подал шприц. Новокаин. Потом — морфин в мышцу. Я лёг лицом вниз, и плечо начало уходить — не из тела, а из сознания. Тело осталось на месте, плечо — нет.

Хирург работал молча. Иногда говорил ассистенту короткое — «ширь», «возьми пинцетом», «здесь». Я слышал, как звякает металл о металл, и считал звяки, потому что считать было удобнее, чем не считать. В какой-то момент боль стала не болью, а давлением изнутри, будто лопатку пытались сдвинуть пальцем. Я упёрся лбом в холодную клеёнку и считал выдохи. На двадцать третьем что-то у меня в спине зацепило — не больно, а как будто потянули нитку, на которой держится вся одежда.

— Готов.

И тут же:

— Вот он.

Что-то стукнуло о металл лотка. Хирург обошёл стол, остановился у моего лица и положил на простыню рядом со щекой осколок. Серый, неровный, в полтора сантиметра, с одним рваным краем.

— Запасной. Себе на память.

Я не ответил, потому что отвечать было нечем — рот не работал, как и плечо. Хирург подождал секунду, потом сам взял осколок и положил мне на ладонь правой. Ладонь сжалась.

Перевязали туго, левую руку поправили в праще, помогли сесть, помогли встать. В коридоре стояла санитарка с серым одеялом и показала в дальний конец. Палата у меня была у северного окна.

Я успел заметить только, что одеяло было серое, а простыня — белая, и что у соседа справа над койкой к стене приколочена дощечка с фамилией, которую я не разглядел. Морфин дошёл до головы, и голова поплыла. Я поплыл вместе с ней.

Когда я открыл глаза, в окно стоял серый день. Где-то в коридоре звенело ведро. Кто-то в палате кашлял — некрасиво, надолго. Я лежал на правом боку, правой рукой держал на груди осколок. С лёгким ранением в палате тяжёлых лежать было стыдно, а ничего другого не оставалось.

* * *

Утренний обход я узнал по тишине, которая прошла по коридору перед тем, как открылась дверь. В тыловом госпитале тишина перед обходом — больше, чем сам обход.

Военврач была пожилая, седая, с худыми пальцами. С ней — медсестра в белой косынке. Я увидел медсестру первой — потому что она шла впереди, неся поднос с инструментами, и уже стояла у первой койки, когда военврач только переступила порог.

Тёмно-русые волосы убраны под косынку, кончики прядей не выбились — уложены. Лицо некрашеное, серьёзное, без выражения, но не пустое. Карие глаза смотрят прямо, без того лёгкого рассеянного скольжения, по которому видно усталую женщину после ночной. Тонкие руки с обветренной кожей, на костяшках — мелкие трещины, у запястья правой — узкий розовый рубец, не свежий.

Я смотрел на неё до того, как она дошла до меня. Не разглядывал — оценивал. Так оценивает ведущий машину, которую завтра поведёт.

Они начали с дальней койки. Военврач задавала короткие вопросы, медсестра делала перевязку. Сорокину, пехотному с раной в живот, военврач сказала, что сегодня к нему ещё придёт хирург — это меня насторожило, потому что значило, что Сорокину хуже, чем кажется. Сорокин лежал на спине, тонкий, с серым лицом, и качнул подбородком, но не ответил.

Медсестра тем временем сняла с него повязку. Она работала быстро и чисто. Когда нагибалась — мягко переставляла ладонь под спину, не дёргала. Когда снимала — поддерживала бинт пальцами, чтобы ничего не оборвалось. Я видел это с трёх метров и понимал: руки знают.

Дошли до меня. Военврач посмотрела в карту:

— Соколов? Лётчик. Осколок взяли. Шов чистый. Дня через три — в часть. — Понял, — сказал я.

Она прошла дальше. Медсестра осталась.

Она сняла повязку молча. Кисти у неё были холодные — я почувствовал это, когда она положила ладонь под лопатку, чтобы повернуть меня немного. Шов посмотрела сверху, не наклоняясь, потом потрогала пальцем кожу вокруг — два прикосновения, рабочие, уверенные. Положила ладонь на лоб. Постояла секунду.

— Жара нет.

Перевязала заново. Узел приходился сбоку, не давил. Когда закончила, проверила, как ляжет лямка пращи, поправила, чтобы не натирала, и убрала ладони к подносу.

— Лежите.

И ушла.

На третьей койке от двери лежал старшина с гипсом до колена и тягой к потолку. Когда медсестра проходила мимо его койки, он приподнялся на локте и сказал:

— Сестричка, а у нас в Калуге в этом году антоновка пошла такая, что душа выходит.

Медсестра остановилась. На секунду уголок рта у неё дрогнул, и она прикрыла короткий выдох тыльной стороной ладони. Чуть-чуть. Как будто кашлянула.

— Лежите, Кочергин.

И вышла.

Кочергин опустился