Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев Страница 2

* * * * *

Битва началась не с крика, а с глухого, утробного рокота тысяч ног, втаптывающих февральскую грязь в кровавое месиво.

Сначала запели сирийские лучники Севера. Тысячи стрел взмыли в серое небо, описывая идеальную дугу, и обрушились на плотные ряды легионов Альбина. Раздался сухой, трескучий звук — это сталь впивалась в дерево щитов и плоть. Но бриттские легионы стояли твердо. Они сомкнули щиты, превратившись в огромного чешуйчатого зверя, ощетинившегося пилумами.

Затем взревели трубы.

— В атаку! — проревел Плавтиан, вздымая меч.

Дунайские легионы Севера бросились вперед с яростью, которая была чужда классическому римскому строю. Это был бег хищников. С дикими криками на паннонском и фракийском наречиях они врезались в строй Альбина.

Звук столкновения двух армий был подобен удару двух гранитных утесов. Звон бронзы о железо, треск ломающихся копий и первый, захлебывающийся крик сотен умирающих. Воздух мгновенно наполнился багровым туманом.

Север наблюдал за этим с холма, сидя на своем вороном коне. Его лицо было неподвижно. Он видел, как его солдаты, те самые «варвары», вгрызаются в ряды «истинных римлян». Он видел, как центурион из Эбуракума сцепился в смертельной схватке с ветераном из Виндобоны. Они были похожи, как братья, их доспехи были почти идентичны, но один сражался за уходящий мир сената, а другой — за право рвать этот мир на куски под началом своего африканского господина.

— Больше мяса, — негромко произнес Север, видя, как центр его армии начинает прогибаться под тяжестью дисциплинированного натиска бриттов. — Отправляйте вторую линию. Пусть они топчут своих же раненых, если потребуется.

На поле боя начался хаос. Грязь под ногами стала скользкой от крови, превратившись в красную кашу. Воины поскальзывались, падали, и их тут же забивали короткими гладиусами те, кто стоял сверху. Лошади кавалерии, обезумев от запаха бойни, топтали и правых, и виноватых.

Альбин лично возглавил контратаку своего левого фланга. Его белое знамя мелькало в самой гуще схватки. Он сражался с отчаянием человека, который понимает, что на кону стоит не просто корона, а само право называть себя человеком.

— Смерть пунийцу! — гремело над полем, когда бритты начали теснить преторианцев Севера. — За Рим! За Сенат!

В этот момент Север почувствовал укол страха — или это было предвкушение? Его коня задело случайной стрелой, животное встало на дыбы. Император едва удержался в седле, видя, как его лучшие манипулы начинают пятиться к оврагам.

— Он думает, что победил, — прохрипел Север, вытирая брызги чужой крови с лица. — Он думает, что его «римская доблесть» сильнее моей ненависти. Плавтиан! Где Лаэт? Где моя кавалерия?!

Вдалеке, на горизонте, за пеленой дождя и дыма, показалась темная полоса. Это была тяжелая конница Юлия Лаэта, которую Север до поры держал в резерве, скрыв за лесистыми холмами.

Битва достигла той точки, когда обе армии превратились в одну стонущую, истекающую кровью массу. Порядок был забыт. На плато Сатоне больше не было легионов — были лишь тысячи мужчин, которые в упор кололи, резали и душили друг друга, захлебываясь в февральской стуже. Ганнибал, невидимый и грозный, взирал на это побоище с небес, и на его мраморных устах, казалось, играла тень улыбки.

Земля содрогнулась от топота тысяч копыт. Решающий удар был близок, но до конца этой жатвы было еще бесконечно далеко.

* * * * *

Тяжелая конница Лаэта, на которую Септимий Север возлагал последние надежды, увязла в раскисших от февральских ливней лощинах. Галльская грязь, густая и безжалостная, как проклятие, поглотила импульс их атаки. Британские когорты Альбина, перегруппировавшись с пугающей, ледяной дисциплиной, встретили всадников лесом копий, и фланговый маневр, долженствующий принести победу, захлебнулся в крови и предсмертном хрипе лошадей. Центр дунайских легионов, осознав, что подкрепления не будет, дрогнул. Линия фронта начала выгибаться, трещать и рваться, словно старый холст под напором урагана. Север понял это за долю секунды до того, как паника охватила первые ряды его пехоты. Воздух наполнился вонью распоротых животов, желчи и животного ужаса. Ждать больше было нельзя.

Император выхватил гладиус, лезвие которого блеснуло тусклым серебром под свинцовым небом, и пришпорил огромного вороного жеребца. За ним, как единый многоголовый зверь, двинулась элита Империи — преторианская гвардия. Закованные в тяжелую бронзу, в черных туниках, они ударили в наступающие ряды врага, словно железный клин. Север рубился в первых рядах. Его клинок с чавканьем входил в плоть, дробил ключицы, рассекал лица. В этот миг он перестал быть императором, стратегом, политиком. Он стал просто старым пунийцем, упивающимся смертью латинян. Но их удар встретил достойный ответ. Клодий Альбин, заметив движение преторианцев, бросил наперерез свой главный резерв — британскую тяжелую кавалерию. Эти всадники на массивных, закованных в чешую конях, врезались в гвардию Севера с оглушительным лязгом.

Это было уже не сражение, а мясорубка. Лошади сшибались грудью, ломая друг другу ребра, всадники слетали в красную жижу, где их мгновенно затаптывали сотни кованых калиг. Копья трещали, пробивая скутумы, мечи со звоном отскакивали от шлемов. Север отбил тяжелый удар длинной спаты, послал коня вперед, разрубив горло какому-то британскому знаменосцу, но в следующую секунду мир вокруг него перевернулся. Тяжелое кавалерийское копье — контос — с хрустом вошло в шею его жеребца. Обильная струя горячей, почти черной артериальной крови ударила императору в лицо, ослепляя его. Конь издал пронзительный визг, встал на дыбы и рухнул на бок, подмяв под себя левую ногу Севера. Боль пронзила тело яркой вспышкой, выбив воздух из легких.

Высвободившись из-под бьющегося в агонии животного, Север рухнул в скользкую, пропитанную кровью грязь. Вокруг высились ноги сражающихся, мелькали копыта, падали разрубленные тела. Его преторианцы гибли один за другим, оттесняемые неумолимой массой британцев. Север, задыхаясь, опираясь на руки, попытался встать. Холодный расчет вытеснил ярость. Если он попадет в плен, Альбин проведет его в цепях по Священной дороге, а затем задушит в Мамертинской тюрьме, как жалкого варвара, как Верцингеторига, как Югурту. Он торопливо, дрожащими от напряжения пальцами сорвал с плеч императорский палудаментум — тирский пурпур, ставший мишенью, — и отшвырнул его в сторону. Измазав лицо пеплом и чужой кровью, он пополз между трупами, пытаясь затеряться в горе мертвых тел, слиться с убитыми паннонцами и фракийцами, стать просто еще одним безымянным куском мяса на этом пиру воронов.

Но боги в тот день отвернулись от Карфагена. Заляпанный грязью золотой панцирь с чеканными фигурами тритонов сверкнул в тусклом свете. Группа британских всадников,