Корректор. Назад в СССР. Часть 1 - Влад Радин Страница 2

типу. Во всяком случае никаких речей о необходимости похода в ЗАГС для придания нашим отношениям некоего официального статуса за все время нашего близкого знакомства я не слышал. В конце концов я уже сам стал подумывать о том,чтобы сделать наконец предложение Алле как вдруг меня настиг этот самый гипертонический криз. Когда Алла вбежала в мою квартиру и увидела меня лежащим на кровати с окровавленной физиономией, то она сразу без лишних слов и невзирая на мои слабые протесты вызвала «скорую помощь». Она приехала на удивление быстро. Врач измерил мне давление, покачал головой и сказал:

— Необходима госпитализация. Возможно развитие инсульта. Я бы на вашем месте с такими вещами шутить не стал бы.

Алла немедленно согласилась с врачом, совершенно не обращая внимание на мои возражения. Правда честно говоря, я чувствовал себя так скверно, что каких-то больших сил на эти возражения у меня не было.

Меня погрузили в машину Скорой помощи и отвезли в близлежащую больницу. Через несколько дней когда мне стало уже получше и непосредственная опасность инсульта по заверению лечащих меня эскулапов уже миновала, Алла сумела уговорить меня лечь в одну не плохую и самое главное не самую дорогую частную клинику, где наконец -то пройти капитальное обследование моего порядком износившегося организма. Спорить с Аллой никакого желания у меня не было и хотя я считал ее предложение обычной блажью пришлось на него согласится.

В этой клинике (которая на мой взгляд оказалась весьма недурной) я провел уже почти неделю. Чувствовал я себя уже совсем хорошо и стал понемногу заговаривать о выписке. Алла однако уговаривала меня «потерпеть еще не много и обследоваться как следует». Всякий раз я уступал ее уговорам и соглашался «потерпеть». Все в принципе шло не плохо, самочувствие мое уже совсем было наладилось, когда в один из дней после обеда я улегся на койку с намерением вздремнуть часок-другой, а в результате проснулся неизвестно где от мерзкого дребезжащего звука будильника, да еще и с жуткой головной болью.

Осознав, что происходит, что-то неладное я невзирая на головную боль рывком привел свое тело из горизонтального в сидячее положение, окончательно продрал глаза обвел взглядом окружающую меня обстановку и почувствовал как душа в буквальном смысле уходит у меня в пятки.

Вместо трехместной палаты московской клиники я увидел пребывающим себя в довольно грязной комнате живо напомнившей собой комнату под номером триста девятнадцать общежития номер три Краснознаменского педагогического института в которой я прожил целых три года во время обучения на историческом факультете данного института. Который и закончил в 1986 году получив диплом учителя истории и права. Как и в той комнате в которой я провел три далеко не самых худших года своей молодости в помещении в котором я пребывал сейчас находились четыре, наспех заправленные койки со стоящими рядом довольно обшарпанными тумбочками, шкаф, а посередине стоял накрытый клеенкой стол, с расставленными возле него стульями. В принципе обстановка соответствовала той обстановке к которой я привык за время своего проживания в комнате номер триста девятнадцать.

Будильник наконец то прекратил свой трезвон. Я скосил взгляд вбок и увидел, что он стоит на листке бумаги на котором было, что-то написано. Не задумываясь ни секунды чисто автоматически я приподнял будильник и взял лежащую под ним записку. С огромным удивлением переходящим в самый настоящий ужас я прочел в ней следующее:

— Витек! Мы будили тебя, да так и не разбудили. Поставили будильник на десять часов а сами поехали в институт. Не забывай, что сегодня на четвертой паре у нас семинар у Козловского. Будет плохо, бутылка пива на подоконнике. Приезжай к четвертой паре! Юра, Серега.

— Что за черт? ошарашено подумал я,- это, что розыгрыш такой? Какой семинар? Какой Козловский? Единственный Козловский которого я знал, мой крайне ядовитый препод по истории Средних веков во время моего обучения на историческом факультете умер лет так двадцать пять назад. Он еще любил вперить взгляд в студента который снискал его не удовольствие и сказать при этом весьма зловещим тоном:-Мне кажется, что вы молодой человек, изволите посещать мои занятия квадратно- гнездовым методом.

Данная фраза, как правило означала, что тому к кому она была обращена предстоят большие сложности при сдаче предмета читаемого доцентом Козловским причем в самую ближайшую сессию. Парочка таких «квадратно-гнездовиков» с моего курса вылетело из института стараниями именно этого доцента. Козловский вообще был своего рода «грозой факультета». Его лекции и семинары старались посещать все, включая самых отъявленных раздолбаев.

— Обалдеть!- произнес я вслух, еще раз обведя взглядом окружающую меня обстановку,- что происходит? Где я нахожусь? Что-то окружающая меня действительность мало напоминает палату в частной московской клинике. Или мои соседи по палате, пока я спал решили разыграть меня? Отнесли мою койку в какую-ни будь подсобку, поставили будильник, написали эту дурацкую записку…Да нет это какой-то бред! Серьезные мужики вроде! Во всяком случае казались такими. А Юра и Серега кто такие? Неужели Юрка Мирошниченко и Серега Васильев? Да я не видел их уже минимум лет двадцать. С Юркой мы еще переписывались одно время в «Контакте», но эта переписка заглохла лет семь назад. Как они могли оказаться здесь? В московской клинике? А если они и лежали там, то почему я их не встретил? Нет это какой-то бред!

Юрка Мирошниченко и Серега Васильев были моими однокурсниками и приятелями во время нашего совместного обучения на историческом факультете педагогического института города Краснознаменска. Как и я они поступили в ВУЗ после армии, поучившись предварительно на Подготовительном отделении. После нашего зачисления на первый курс мы «армейцы» по крайней мере старались держаться вместе (кроме нас троих на нашем курсе таковых было еще двое) и приятельские отношения возникшие между нами еще во время обучения на Подготовительном отделении переросли в хорошую, крепкую дружбу, которая увы быстро сошла на нет после окончания института. Откинув одеяло я кинулся к окну, благо,что койка на которой я возлежал не известно сколько времени находилась со всем рядом с ним. Перегнувшись через тумбочку я отдернул занавеску и выглянул наружу. Тут я испытал еще большее потрясение чем то когда осознал себя, находящимся в не знакомой комнате ( а может быть наоборот слишком хорошо знакомой, но относящейся к моему далекому прошлому) и когда прочел записку подложенную под будильник.

Вместо картины раннего лета, я узрел за окном пейзаж глубокой осени. Окно выходило во двор, перекрытый стеной возле которой стояли мусорные баки. Этот с позволения