Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов Страница 2

Тем не менее, окруженцы, кому повезло прорваться, выглядели хоть и изможденными, но счастливыми. Они проделали трудный путь, голодали, очень устали, еле держались на ногах. Но, спотыкаясь, они брели навстречу своим. И это обстоятельство придавало им силы. Эвакуация продолжалась уже несколько часов, но до ее завершения пока было далеко. После отражения очередной немецкой атаки, Ловец стоял на пригорке у въезда в Лушихино со стороны Воскресенска и смотрел, как на фоне горящего леса продолжает выходить из котла армия.

Рядом сидел Рекс. Пес был вымотан до предела. Его язык свешивался из пасти, но чуткие уши постоянно двигались, ловя звуки боя, который гремел теперь в паре километров к югу и северу. Две резервные бригады, ворвавшись в горловину коридора с востока, все-таки значительно расширили ее.

Подошел Смирнов. Его маскхалат был прожжен в нескольких местах искрами от пожарища. На щеке — свежая ссадина, но в глазах светилась спокойная, усталая удовлетворенность.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Я подсчитал последние потери. Восемь человек из отряда мы не досчитались в бою за Лушихино. Еще одиннадцать десантников ранены. Хотя Панасюк говорит, что это меньше, чем он ожидал.

— Меньше, — кивнул Ловец. — Могло быть и хуже. Как остальные наши люди?

Смирнов усмехнулся, кивнув в сторону, где десантники, скинув лыжи, сделали привал в развалинах каких-то деревенских сараев среди дров и опрокинутых поленниц на окраине деревушки. В утреннем морозном мареве начала марта со снегом и туманной дымкой кто-то чистил оружие, кто-то с жадностью пил чай из трофейных термосов, а кто-то и просто дремал, привалившись к остаткам деревянных стен. Глядя в ту сторону, Смирнов ответил:

— Держатся. Но говорят, что передышка сейчас в самый раз. Все измотались после ночного марша и боя. Сейчас сидят, друг другу рассказывают про Рекса.

— Про Рекса? — Ловец удивленно приподнял бровь.

— А то! — голос Смирнова стал громче, в нем послышались нотки неподдельного восхищения. — Бойцы байки травят. Как он нам на минном поле дорогу показал, как пулеметчиков немецких нашел. Кто-то уже кличку ему придумал — «Десантный пес». Панасюк вон, говорит, что, если бы не Рекс, немецкие пулеметчики запросто могли бы скосить половину группы еще на подходе. Теперь Панасюк к собаке с почтением, как к равному.

Ловец посмотрел на пса. Рекс, услышав свое имя, приподнял одно ухо, но даже не тронулся с места, лишь преданно заглянул хозяину в глаза. Его мысли, почему-то теперь понятные Ловцу, если он пристально смотрел на овчарку, были спокойными: «Вожак доволен. Стая в безопасности. Можно отдохнуть».

— Слышишь, Рекс? — тихо сказал Ловец. — Ты теперь еще и при должности. «Десантный пес» — неплохо звучит.

Пес слабо вильнул хвостом и взглянул преданными глазами. Эта простая благодарность от уставшего животного сказала Ловцу больше, чем любые слова.

Смирнов присел на корточки, погладил пса, потом спросил у Ловца:

— А что дальше? После того, как выведем всю эту армию?

— Дальше? — Ловец усмехнулся. — Будет еще много крови. Пойми, Володя, эта война только начинается.

Смирнов вздохнул, проговорил:

— Да я не о том. Просто подумал, после того, как вышли из окружения, может, передых дадут? В тыл, может, отправят…

— Не дадут нам с тобой передохнуть, — жестко сказал Ловец. — И не жди. Нас там, за линией фронта, уже ждут новые дела. Отправят обратно, как пить дать.

Попаданец не стал говорить Смирнову о том, что знает из своей, другой, прежней жизни. Не стал говорить о Ржевской мясорубке, которую долго не могли сломать, и которая длилась в прошлый раз еще около года. О сотнях тысяч погибших в ней. О том, что 33-я армия, которую они сейчас выводили, спаслась чудесным образом, благодаря его знаниям попаданца, а вот 29-й армии, попавшей в эту самую мясорубку в Мончаловском лесу на другом конце Ржевско-Вяземского выступа, он помочь не смог…

* * *

Георгий Константинович Жуков стоял у высокого окна в приемной, глядя на заснеженную Москву, но словно бы и не видел ее, потому что задумался. Он сжимал в руке папку с донесениями — теми самыми, что должны были обрадовать Сталина. План Угрюмова, этот рискованный и нетривиальный маршрут прорыва 33-й армии через Лушихино на Воскресенск, сработал. Сработал, черт возьми!

Жуков помнил каждую минуту прошлого разговора с генсеком. Он в тот раз пришел к Верховному с картой, на которой тонкая красная стрела пронзала оборону немцев не там, где ее ждали, а в слабом стыке 189-й пехотной и 20-й танковой дивизий. Сталин тогда, оторвавшись от своей любимой трубки, долго и молча смотрел на эту стрелу. В кабинете повисла напряженная тишина.

— Вы уверены, товарищ Жуков? — спросил Сталин наконец, и голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая опасная сила, которую Жуков знал не понаслышке. — Не Темкино, где мы планировали прорыв несколько дней назад, а это Лушихино? Я понимаю доводы начальника контрразведки Западного фронта. Но отвечаете за операцию лично вы…

Жуков выдержал взгляд генсенка. Он ответил:

— Да, товарищ Сталин. Ответственность беру на себя. Данные, которые у нас есть, свидетельствуют: под Темкино немцы подготовили огневой мешок. Туда они стягивают 19-ю танковую дивизию. А здесь, — он провел пальцем по карте, — у противника ослабленные позиции. Внезапность может стать нашим главным козырем.

Сталин тогда медленно прошелся по кабинету, постукивая мундштуком по столу. Взгляд его снова упал на карту.

— Хорошо, — сказал он, не отрываясь от карты. — Действуйте. Но помните, товарищ Жуков: за Ефремова и его людей спрошу с вас лично.

Жуков вышел в тот раз из кабинета с тяжелым сердцем. Он не любил неопределенности. Но теперь, глядя на последние донесения, Жуков впервые за много дней почувствовал облегчение. Там черным по белому было написано о прорыве: об освобождении Прудков и Абрамово; о создании плацдарма за Угрой; о том, как этот капитан Епифанов со своими десантниками выиграл время для выхода основных сил, захватив немецкую батарею; о прорыве десантников в Лушихино и навстречу им — резервных бригад из Вознесенска.

И теперь ему снова предстояло докладывать Верховному. Наконец Поскребышев пригласил:

— Георгий Константинович, товарищ Сталин просит вас зайти.

Жуков выпрямился, одернул китель и вошел в кабинет.