Ледяная война - Денис Старый Страница 2

Ну и Людовик тем самым покажет — или не он, а те, кто стоит за его спиной, — что с Францией подобные штучки оборачиваются смертельным исходом для смельчаков, которые готовы бросить вызов французскому белому флагу.

Однако, нужно рассматривать и другие версии, пока француз не споет мне голосом Джо Дассена песню, почему и зачем он сделал то, что сделал. Иезуиты, Лефорт… Кто там еще? Бояре могут, может не Матвеев, но вот Романову Никите Ивановичу ноги оттоптали, переманивания у него мастеровых к себе на мануфактуры. А еще… османы могут, любые другие недоброжелатели России, шведы. У меня, если так подумать, врагом может быть ну очень много.

Уже через несколько часов после ранения мне стало хуже. Голова кружилась, чувствовал общее недомогание, начинало трясти, поднялась температура. Из-за головокружения пришлось извергнуть из себя все те драгоценные продукты, направленные на повышение гемоглобина, которые съел буквально недавно.

Анна сидела у моего изголовья и меняла смоченное в холодной воде полотенце, укладывая его мне на лоб. В какой-то момент я попросил её перестать рыдать, а то чувствую, что быстрее начинаю уходить на тот свет с каждой её слезинкой, будто бы скользя по дороге в ад. Ну не в раю же меня ожидают.

Так что сейчас — никаких слёз, причитаний. Суровая решительность.

— Я сама хочу спросить с того француза, — заявила мне Анна.

Мне было не так легко говорить, но слово «нет» извергнуть из себя получилось.

А потом я уснул. И не понять сколько спал. Проснулся, но когда открыл глаза, то увидел перед собой самую представительную делегацию, которую только можно придумать в России.

Тут же стоял государь Пётр Алексеевич, патриарх Иасофат, боярин Матвеев. И что больше всего меня удивило — царевна Софья Алексеевна. Да с непокрытой головой. При патриархе? Я что-то не знаю о новом Первосвященнике?

* * *

Варшава.

4 декабря 1683 года

Мария Казимира де Лагранж д’Артуа смотрела на тело мёртвого своего мужа. Марысенка, как её нежно называл не только Яна Сабеский, король польский и супруг женщины, но и каждый, с кем приходилось француженке быть. За свою жизнь была она не мало с кем, да и брак с Сабеским был вторым.

Нет, она не считала себя какой-то излишне развратной женщиной. Просто вела образ жизни ровным счётом такой, как это было принято при дворе Людовика XIV. Нет, даже значительно меньше было страстных любовников, чем практически у любой французской аристократки.

Сложно все же заниматься сторонними любовными связями, если раз в два года рожать.

Женщина стояла у гроба и искренне рыдала, может быть не столько по своему мужу, хотя только сейчас понимала, что испытывала к Яну Сабескому какие-то искренние чувства, которых ранее боялась, но теперь уже поздно о них вспоминать.

Она рыдала, прекрасно осознавая, что её положение как королевы шатнулось. Мария Казимира уже в самом ближайшем времени перестанет быть королевой. Ведь изберут поляки своим королем кого-то на стороне, не родственника де Ланранж, и все… казенная дорога во Францию.

А ещё она впервые за последнее время дала полную волю своим чувствам и рыдала по всему и сразу: не только по погибшему королю, но и по своему ребёнку. Да, по Яну — мальчику, которого она родила, и как только стало понятно, что ребёнок рождён во грехе, то Ян пропал.

Марысенка искала своего сына, но не могла делать это полноценно, так, чтобы знал король. Ведь доброжелатели, которые прекрасно знали, чей же всё-таки сын родился у сорокалетней, но не растерявшей, несмотря на частые роды, ни грамма своей красоты, польской королевы, были на чеку.

Ею, вдовой, сейчас любовались те мужи государственные, которые прибыли на похороны короля. Чернявая, с почти что гладкой кожей, только немного с проступающими морщинами. Волосы на голове были пышными, без единого седого волоска; её лицо было прекрасно, губы пухлые, женские формы — притягательные для любого мужчины, как это считалось. Она была сильно красивее многих молодых паненок.

И кто-то даже сейчас, демонстрируя вселенскую скорбь, складывал расклады, как бы это утешить вдову.

Но не было на похоронах того, кто единственный мог бы это сделать. Не было Фридриха Августа, того, кто полноценно претендовал на польский престол, как и на Саксонию. Этого большого, звероподобного по характеру, но при этом с тонкими чертами лица молодого жеребца. Неутомимого, такого любовника, которому Мария Казимира так и не смогла найти замену в Польше.

«А ведь он и не знает, что у нас сын», — подумала Марыся.

— Ваше Величество, оскорблю вместе с вами. Господь точно дарует райские кущи вашему супругу, — к вдове подошёл Станислав Нарушевич. — Сложно придумать Польше лучшего короля.

Мария Казимира благоволила иезуитам и церкви, словно бы это помогало ей бороться с сомнениями, прощало грехи. Так что Нарушевичу, иезуитскому генералу в Речи Посполитой, можно было прервать стенания королевы. А более никому.

— Господь забирает у меня лучших, — всхлипывала Мария Казимира.

— Где-то забирает, а где-то, Ваше Величество, и вдруг отдаёт, — философски, но явно с подтекстом и намёком сказал Нарушевич.

— Немедленно говори! Ты же что-то знаешь, то, что знать нужно мне обязательно, — вдруг настроение королевы резко сменилось, будто испарились слёзы, а глаза стали излучать гнев и решительность.

— Я знаю, что случилось с вашим сыном, с Яном…

Женские руки с давно не стриженными ногтями тут же впились в горло Нарушевича. Многие присутствующие в кафедральном соборе Варшавы ахнули. Но никто даже не сделал шага: всем было интересно, что же происходит и чем это закончится. Ну и назревали другие скандалы, куда как более судьбоносные для страны.

А нет, всё же Ян Казимир Сапега было дело поспешил к вдове и священнику, профессору Виленского университета. Но путь ему неожиданно преградил молодой, наполненный решимостью Кароль Станислав Радзивилл.

— Уйди с дороги! — прямо на ухо, склонившись над подростком, прошипел канцлер Великого княжества Литовского Ян Сапега. — Не создавай себе сложностей, юнец.

Но это по сути была провокация. Да, рядом со Станиславом Королём было немало его родственников, которые оказывались клиентами Радзивиллов. Тут же были и главы родов Пацев, Огинские.

И вдруг вокруг одного из Сапег образовался целый круг недоброжелательный.

— Ты оскорбил моего племянника, — сказал Доминик Николай