Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон Страница 18

но с кроватью и умывальником. Он лёг, не раздеваясь, и проспал почти сутки. Проснулся с головной болью и сухостью во рту, умылся, велел принести виски и выпил его медленно, глядя в иллюминатор на серую воду. Роза. Он думал о ней — но не так, как думают о человеке, которого любят и потеряли. Скорее так, как думают о деле, которое пошло не так, как планировалось. Роза была частью плана. Хорошей частью — красивой, с правильным происхождением, с матерью, которую легко было удержать в узде долгами. Роза была удобна. И теперь её не было. А ещё — ожерелье. Мысль об ожерелье пришла ещё на “Карпатии”, в первые же часы, и с тех пор не уходила. Она сидела где-то за виском, тихая и острая, как заноза. “Сердце океана” — сто двеннадцать карат, безупречный глубокий синий цвет, огранка, которой не было равных. К тому же согласно его истории, этот камень принадлежал, когда-то трём королям Франции. Людовик XIV носил его как символ власти. Людовик XV сделал его частью королевских регалий. Людовик XVI потерял его вместе с короной и головой. Кэл купил “Сердце океана", в марте 1912 года, в Париже через закрытую частную сделку у разорившегося французского аристократа виконта де Монфорза, за сто тысяч долларов. Он был последним представителем семьи, которая владела им почти век. Виконт продал фамильную драгоценность без торга. Ему нужны были деньги. А Кэл решив, что Роза ДеВитт Бьюкейтер будет его женой, хотел сделать ей предложение так, чтобы это запомнили все. Каждый получил то, что хотел. Камень был его инвестицией в брак, в положение, в определённый образ — богатого, щедрого, способного дать женщине то, чего она никогда не имела. И он сам же положил его в карман пальто, которое набросил на плечи Розе, взамен пиджака какой дал ей этот бродяга Джек. Машинально, второпях, в тот момент, когда “Титаник” уже шёл ко дну и нужно было думать о том, как спасти себя. И вспомнил об этом, только когда Роза проявив характер выпрыгнула из спускаемой шлюпки, чтобы воссоединиться с этим грязным оборванцем. Теперь, тот театральный жест с накидыванием ей на плечи своего пальто — казался ему чудовищной глупостью. Роза вероятнее всего утонула вместе с ожерельем. Сто тысяч долларов на дне Атлантического океана. Это была потеря, которую можно было перенести — он был достаточно богат для этого. Но сама мысль о ней жгла его с особой, иррациональной злостью, которую он не мог ни объяснить, ни унять. Руфь ДеВитт Бьюкейтер— мать Розы, как и положено потенциальной будущей тёще, спустилась с ним на пирс держа его под руку, со скорбным выражением на лице, так правильно и красиво, что Кэл на секунду поймал себя на мысли: она видно репетировала это выражение. Потом одёрнул себя. Женщина только что потеряла дочь. Единственную дочь.

— Кэлвин, — сказала она, когда они вышли за территорию порта.— Ты уверен, что Розы не было среди живых?

— Руфь, — сказал он и позволил ей взять его за руки. Её пальцы были холодными и сухими. — Я искал её. На “Карпатии”, в списках — везде. Её нет.

— Я знаю, — сказала Руфь тихо. — Я понимаю…Значит судьба такая…

Они постояли так секунду — двое людей, связанных несостоявшимся браком и общей утратой. Потом Кэл снова взял её под руку, и они пошли к экипажу. Руфь ДеВитт Бьюкейтер — урождённая Харпер, из старой филадельфийской семьи, которая к её сорока восьми годам растратила почти всё, что имела, — была женщиной умной, холодной и практичной за фасадом безупречных манер. Она любила Розу — по-своему, как любят вещь, в которую вложено много сил и которая должна была окупиться. Смерть дочери была для неё горем — но горем, осложнённым очень конкретными практическими соображениями. Роза была её билетом. Без Розы — и без состоявшегося брака с Хокли — Руфь оставалась с долгами, с домом в Филадельфии, заложенным трижды, и с пенсией, которой едва хватало на содержание одной приличной горничной. Кэл это понимал. И именно поэтому, несмотря на всё остальное, взял Руфь с собой.

— Вы поживёте у меня, — сказал он в экипаже. — Пока всё не уляжется. Вам не следует быть одной сейчас.

Руфь прижала к глазам платок.

— Вы очень добры, Кэлвин. Роза была бы рада знать, что вы...

— Не нужно, — перебил он — мягко, но твёрдо. — Не сейчас.

Руфь замолчала. Она умела молчать, когда нужно. Дом Кэла в Нью-Йорке стоял на Пятьдесят восьмой улице — пятиэтажный особняк постройки восьмидесятых, девятнадцатого века, с портиком и чугунными воротами, купленный ещё его отцом и переделанный им самим под собственный вкус: тёмное дерево, тяжёлые шторы, картины с охотничьими сценами и морскими видами. Прислуга — дворецкий Харрисон, повариха миссис Флетчер, горничная Нелли и двое слуг — были подобраны отцом ещё в одна тысяча восемьсот девяносто пятом году и с тех пор почти не менялись: Кэл не любил перемен в том, что работало исправно. Руфь заняла гостевую комнату на втором этаже — просторную, с видом на сад. Она распаковала вещи, повесила в гардероб свои чёрные платья и в первый же вечер спустилась к ужину с таким видом, словно прожила в этом доме всю жизнь. Кэл наблюдал за ней из-за стола и думал, что у неё замечательная способность обустраиваться в чужом пространстве, не оставляя ощущения вторжения. За ужином говорили немного. Кэл пил больше, чем ел.

— Вы должны отдохнуть, — сказала Руфь, глядя на него с тем выражением заботы, которое у неё никогда не было вполне искренним, но всегда было совершенным по форме. — Вы пережили страшное.

— Я в порядке, — сказал Кэл.

— Конечно. — Руфь промокнула губы салфеткой. — Завтра приедет преподобный Уоллес. Он хотел бы поговорить с вами о... о небольшой службе. В память о Розе. Я думаю, это было бы правильно.

— Устройте всё сами. Я доверяю вашему вкусу.

Руфь кивнула. Служба состоялась в следующую пятницу — небольшая, в приходской церкви. Пришло человек тридцать — знакомые семьи, несколько деловых партнёров Кэла, пара подруг Руфи. Говорили о Розе как о девушке доброй и красивой, обещавшей стать украшением общества. Кэл стоял в первом ряду с правильным выражением лица и думал о сталелитейном заводе в Питтсбурге, который нужно было проверить к концу месяца. Кэлвин Джеймс Хокли-младший был богат