Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров Страница 18

Я прошёл вдоль коек и возле места Лёхи чуть задержался. Быстро сунул руку туда, где у Лёхи была нычка. Место простое, детдомовское: не сейф, конечно, а так — щель, тряпьё, чуть приподнятая доска, куда обычно прячут деньги, сигареты, всякую мелочь, которую лучше не светить ни своим, ни взрослым.

Пальцы сразу нашли пустоту. Я коротко выдохнул сквозь зубы:

— Вот же…

Нычка была пуста. Денег не было. Ни одной бумажки. А это уже значило почти наверняка: Лёха ушёл за забор. Сам. С деньгами.

Или… я отогнал вдруг мелькнувшую мысль подальше.

Плохо… Его помощь сейчас точно бы не помешала.

Я стоял возле койки Лёхи, когда в спальню вошла Аня. Вошла быстро, очень стараясь держать обычное лицо, но внутри уже всё ходит ходуном. Голос у неё был ровный, почти привычный, только эта ровность как раз и выдавала, чего Ане стоит её держать.

— Отбой! — скомандовала она. — По кроватям все быстро. Свет сейчас гасим.

Пацаны нехотя потянулись к койкам. Кто-то ещё буркнул что-то под нос, потянув время и шаркая тапками. Но сам ритуал был понятный до костей: воспитательница загнала всех в спальню, сейчас погасит свет. Ну а дальше — ночь, и ночью у каждого своя игра. Железные сетки коек тихо звякали, пружины поскрипывали и шуршали одеяла. Все устраивались так, как будто это был самый обычный вечер.

Аня сразу нашла меня глазами. Видно было, что она ждёт хоть какого-то сигнала: дёргаться ей, поднимать шум или ещё делать вид, что всё под контролем.

Я ответил ей только спокойной, почти мягкой улыбкой. Но Аня и без меня уже заметила главное. Несколько коек пустовали. Постели Рашпиля и его быков стояли нетронутые: одеяла как лежали, так и лежали, подушки не смяты. Она подошла ближе, так, чтобы не слышали остальные:

— Где они? — шепнула Аня.

— Не знаю.

И это было лучшее, что можно было сейчас сказать. Потому что, если начать шептать ей «они готовятся», «сейчас полезут», «надо что-то делать», она сорвётся и сорвёт весь наш расклад.

Аня ещё секунду смотрела на меня, потом перевела взгляд на пустые постели. Я не дёргался и не подливал масла в огонь. Для детдома сама по себе такая картина не выглядела чем-то невозможным. Здесь старшие, которым до выпуска оставалось недолго, периодически и раньше срывались за забор, болтались где-то полвечера, а потом возвращались под ночь или вообще к утру, как ни в чём не бывало. Взрослые это видели, бесились, грозились, но по факту давно уже смотрели сквозь пальцы, пока дело не полыхало открыто и не превращалось в скандал, который уже нельзя спрятать под ковёр.

Но я-то знал, что пацаны не пропали.

Они тоже готовились.

Аня задержалась ещё на секунду, будто всё-таки надеялась, что я скажу что-то ещё. Но я молчал. Тогда она резко выдохнула, разом проглотив и страх, и раздражение, и пошла дальше по ряду — шикать на тех, кто ещё копошился, и делать вид, что это всё ещё обычный вечер в обычном детдоме.

После отбоя спальня ещё какое-то время упрямо не хотела засыпать. Слышались перешёптывания, ворочания на скрипучей сетке и хихиканья в подушку.

Копыто взял это на себя — прошёл вдоль коек неторопливо, скользя глазами по койкам.

— Хорош базарить. Легли. Кто сейчас не заткнётся — сам уложу.

Где-то ещё по инерции пошуршало, попыхтело, но прежней вольницы уже не было. Постепенно спальня всё-таки улеглась. Слышно было, как пацаны засопели, повздыхали и наконец затихли.

Для меня это и был настоящий час икс. Я лежал молча, смотрел в потолок и отмечал про себя, что всё на местах и всё готово.

Я понимал, что Рашпиль не полезет прямо в ту же секунду, как погасили свет. Слишком рано и палевно. Им тоже нужно было выждать, пока младшие провалятся в сон.

Прошло минут двадцать, может, чуть меньше, может, чуть больше. Этого срока для детдомовской спальни хватало: младшие уже вырубились, остальные тоже начали дышать глубже и ровнее. Даже самые нервные перестали ворочаться.

Я выждал ещё немного, чтобы не дать никому сказать потом, будто мы сами дёрнулись первыми на ровном месте, и только после этого подал условный сигнал.

Три тихих стука.

Пауза.

Потом ещё один — короткий.

Ответ пришёл почти сразу. Из темноты откликнулись ритмом: на связи. Всё, как и должно было быть.

Я медленно поднялся с койки. Следом встал Копыто и Игорь.

Перед тем как отойти, я сделал простую подстраховку. Под одеялом быстро собрал на своей койке силуэт спящего: скатка, подушка, тряпьё — всё, что под рукой, лишь бы в темноте это читалось как человек, который лежит и не шевелится. На беглый взгляд хватит. Если кто-то полезет в спальню сгоряча, у него будет лишняя секунда ошибиться. А лишняя секунда ночью — это уже почти подарок.

Потом я скользнул к проходу и так же быстро поставил примитивную ловушку: тонкая нитка, жестяная кружка, ложка. Ничего хитрого.

Копыто уже стоял чуть в стороне, весь собранный, готовый в нужный момент перекрыть проход собой, как дверной косяк. Игорь тоже замер.

Чуть дальше в коридоре на стрёме стоял Шкет. В спальне снова установилась тишина. Я стоял, не шевелясь, ловил каждый звук и ждал.

И вдруг из коридора донёсся тихий, быстрый сигнал Шкета:

— Чи-чи.

Всё.

Это означало только одно: противник идёт.

Глава 7

В коридоре мелькнули два тёмных силуэта. Я узнал их сразу. Вася Лом и Саша Ус. Уса у нас прозвали просто: усы полезли рано, густо, по-взрослому, и на пацаньей морде смотрелись как клеймо. Один раз увидел — всё, не перепутаешь.

С Ломом было ещё проще. Если рядом с ним в драке лежала железка, палка, кирпич или хоть что-то тяжелее кулака, драка кончалась. Однажды он уже раскроил пацану голову монтировкой, и с тех пор даже его пустые руки всех настораживали. Сейчас он шёл налегке, зато у Уса в руке был мешок. Накинуть на голову, смять первый рывок, лишить обзора и сбить дыхание. А дальше — волоки куда хочешь.

На обоих были намотаны маски из футболок: рукава завязаны за затылком, горловина натянута на рожу. В темноте они смотрелись как ниндзя из дешёвой видеокассеты,