Личное дело - Андрей Никонов Страница 17

— А твои-то как?

— Портовики? А никак, там, штука какая, борьбе этой учиться надо, с нахрапа не возьмёшь. Людей можно понять, других занятий много, кинематограф, лекции, опять же футбол и бокс. Вот секция бокса, та сейчас на коне, отбою нет от желающих, а мы вроде как лишние, пятеро всего осталось, ещё трое японцев ходят, из консульства ихнего, но на них надежды мало, уедут, ищи свищи. Ты подумай, как решишь, скажи, а лучше приходи, посмотришь, вдруг понравится. Занимаемся на Корабельной набережной, дом 21, между 37-м и 38-м причалами, в семь вечера, кроме среды и субботы.

— Хорошо, — пообещал Сергей, — я вообще-то приехал только вчера, осмотрюсь, может и загляну.

В окне появились несколько девушек, они переговаривались и смеялись, глазея на Травина, одна из них, беленькая, в красной косынке и свободной холщовой рубахе, уселась на подоконнике, короткая юбка задралась, обнажая бёдра.

— Эй, Ванька, опять в свою джуду агитируешь? Товарищ дворник, вы фокстрот танцуете? А танго? По глазам вижу, что да. Да отстань ты, видишь, товарищ хочет культурно развлечься. У нас в клубе каждый день после лекции танцы, товарищ.

— Вот язва эта Любка, — прошипел Ваня, — ничего, я её на активе пропесочу, будет знать, как буржуазные танцульки устраивать.

— Танцевать тоже нужно, — Травин взялся за метлу, — особенно если такие красавицы зовут.

— Так придёте? — громко спросила красавица.

— Приду. Только не сегодня, а так да, обещаю.

— Смотрите, я очень настойчивая, — Люба засмеялась, и скрылась в глубине комнаты вместе с подружками.

Ряпушкин махнул рукой огорчённо, и ещё раз взяв с Сергея слово, что тот заглянет в спортивный клуб, тоже ушёл. Кроме него, любопытных хватало, и работы тоже, только к часу дня двор наконец принял надлежащий вид, а ещё оставались тротуары и половина мостовой вокруг квартала, которые тоже теперь требовали внимания молодого человека. А ещё столовая Всенарпита предлагала недорогие обеды из двух блюд и стакана чая, Травину потребовались две порции, чтобы наесться. Когда он вернулся во двор, там, покачиваясь, в обнимку с метлой стоял Борщов. От него разило дешёвым самогоном.

— Иди отдыхай, Витя, — Сергей похлопал его по плечу, — а я Горлику вечером скажу, что ты тут за троих работал. Чердаки мне нужно проверить на предмет сохранности имущества и пожарной безопасности, ключи где висят?

Борщов ткнул пальцем в сторону кладовой, икнул, и важно удалился. Травин ещё раз обошёл двор — посторонних здесь не прибавилось, если кто и наблюдал за квартирой Ляписа, делал это с чердаков. К коммунарам смысла лезть не было, они сами бы выдали присутствие чужака, оставался дом по Пекинской улице. Сергей открыл дверь в подъезд, пропуская женщину с сумкой, поднялся на четвёртый этаж, пощупал массивный замок, ключ, который он взял в кладовой, к нему явно не подходил. Пришлось спускаться, и проделывать путь наверх снова, уже в другом подъезде. Замочная скважина заскрежетала, Травин чуть не ударился головой о балку, огляделся. Чердак был завален старыми вещами жильцов, здесь стояли коляски, шифоньер и даже пианино с одной педалью. Сюда часто забирались, участки, покрытые густой пылью, соседствовали с практически чистыми. Во двор выходило три слуховых окна на уровне пола, из ближнего к углу Китайской и Пекинской наблюдать за жилищем Ляписа было практически невозможно, среднее окно заколотили досками, у крайнего заляпанное стекло кто-то протёр, и лежал некоторое время возле него. Травин принюхался, чувствовался слабый запах табака, но ни пепла, ни окурков папирос он не нашёл. Он лёг на то же место, что и неизвестный наблюдатель. Отсюда было отлично видать и окно Ляписа, и арку, соединяющую двор и улицу Китайскую — Борщов под закуску подробно рассказал Сергею, что и как здесь устроено.

Часть цоколя со стороны Китайской занимали архив, склад галантереи и китайский магазин, а другую, выходящую на Пекинскую, ателье и фотосалон. Из квартиры Ляписа было два выхода — во двор через окно почти на уровне земли, и через дверь в длинный коридор, заканчивающийся во внутренней стене арки. Те, кто следили за Ляписом, это знали, и вчера провели здесь немало времени, но потом наблюдение почему-то сняли. Или перенесли в другое место, сам Травин именно так бы и сделал. Поэтому он вышел обратно во двор и дождался часу дня. Портовые рабочие шагали со смены, советские служащие выползли на апрельское солнце с бутербродами, варёными яйцами и сушёной рыбкой, в этой суматохе никто не обратил внимания на дворника, который открыл дверь в арке дома, и шагнул в полутёмный коридор.

* * *

— Что скажешь, Володя? — Богданов раздавил папиросу, почесал макушку.

Нейман пожал плечами. Он служил в разведке с 19-го года, сначала в Дальневосточной республике, потом в штабе 5-й армии РККА, и был опытнее своего начальника.

— Ляпис как заперся у себя, так почти и не выходил, — сказал он, — прямое наблюдение мы сняли, жильцы заметили нашего сотрудника, приняли за грабителя, чуть было до милиции не дошло. Кто ж знал, что у этой группы запасное помещение есть, мы бы подготовились заранее. Но хорошо, случай помог, наш сексот в том же дворе живёт, работает в порту, получил задание проследить.

— Как думаешь, — начальник КРО дёрнул головой, глаз зажмурился в нервном тике, — это он всех прикончил?

— Петрова — навряд ли, того, понимаешь ли, пытали, а Ляпис в это время где-то шлялся, как он говорит, и проверить это нетрудно. А вот остальных, да, вполне мог, заранее подсыпал мышьяк в сахар и соль, а потом уехал. Но там и посторонние отметились, замок вскрывали отмычкой, да и среди мертвецов не всё гладко было. Если считать, что трое отравленных — дело внутреннее, то мотив примерно известен, муж приревновал Чижову к любовнику, или его к ней, и решил заодно сам счёты с жизнью свести. Судя по числу приборов и замерам, как указал эксперт, температуры в кишечнике, в субботу поздно вечером трое отужинали, и легли спать, яд подействовал не сразу, так что Петров и его помощница, когда вернулись в ночь на воскресенье, мертвецов не заметили, но и есть ничего не стали — в их желудках совсем другая пища найдена. Потом их тоже их убили, а те трое к тому времени помочь им ничем не могли. А