Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов Страница 16

— Выбора нет, — ответил Алексей, и в его глазах плеснулась та самая бездонная чернота, пугавшая меня раньше. — Я спасаю государство. И я спасаю её. Правда убьет её сейчас. А так… У нас будет время. Возьмем его, допросим. И тогда я решу.

— Что решишь?

— Судьбу обоих.

Он подошел к столу.

— Я сам поговорю с ней. Сегодня. Легенда готова: хочу помириться с тестем, видеть семью в сборе. Письмо будет.

Петр посмотрел на сына с неожиданным уважением.

— Жестко, Алеша. Но верно. Политика — дело грязное. Порой приходится пачкать руки, чтобы сохранить голову на плечах.

— Знаю, отец.

Алексей повернулся ко мне:

— Учитель, организуй всё. Гонца, охрану. Почта уйдет завтра.

— Будет исполнено.

Алексей покинул кабинет. Спина прямая, походка твердая. Он шел лгать женщине, которую любил больше жизни. При этом надо было лгать виртуозно и вдохновенно, чтобы спасти её саму, уничтожив при этом её семью.

Глава 7

Игнатовское плавилось в июльском мареве. Раскаленный воздух кабинета консервировал запахи сургуча и старой бумаги. Сквозь распахнутую раму доносился монотонный, сверлящий мозг скрежет кузнечиков, перекрываемый далеким, едва различимым визгом деревенской детворы, спасающейся от зноя в реке. Эта идиллическая пастораль усыпляла бдительность, мешая процессору в моей голове обрабатывать данные. Сметы угольных поставок на уральские заводы, разложенные на дубовой столешнице, требовали внимания, однако цифры в ведомостях упорно расплывались, превращаясь в бессмысленные каракули.

Жалобный скрип дверных петель выдернул меня из полудремы. На пороге, тяжело опираясь о косяк, замер Алексей. Свежий, приобретенный на маневрах загар не мог скрыть бледности его лица, а тонкая батистовая рубаха, потемневшая от пота, липла к телу, будто царевич только что отмахал добрую версту бегом, спасаясь от погони. Прическа сбилась.

Он прошел и упал в кресло напротив, с шумным выдохом откинув голову. Система его самоконтроля, которую я так тщательно выстраивал, явно дала критический сбой.

— Сил моих нет, — прохрипел он, забыв о политесе. — Не выходит, Учитель. Пытался. Смотрел на нее… и язык к зубам прилипал.

Я аккуратно положил перо поверх бумаг. Ситуация скверная. Утром кортеж Алексея доставил Изабеллу в усадьбу — официально для визита к Анне, обсуждения фасонов и женских сплетен за чашкой китайского чая. Истинная же цель, скрытая за фасадом светской любезности, заключалась в другом.

— Итак, — выдохнул я. — Где она?

— В восточном флигеле, у Анны. — Он неопределенно махнул рукой. — Чаевничают. Смеются так, что здесь слышно. Изабелла сияет, словно мы уже обручены и приехали праздновать. В то время как я… прибыл, дабы принудить ее к предательству родного отца.

Закрыв лицо ладонями, Алексей застонал:

— Гляжу в эти доверчивые глаза и вижу, как собственноручно убиваю ее. Медленно, слово за словом.

Поднявшись, я наполнил стакан водой из запотевшего графина. Жидкость с бульканьем ударилась о стекло.

— Пей. — Мой голос звучал, как приказ. — Это спасение. Альтернатива — смерть. Если мы не нейтрализуем де ла Серду сейчас, его удар придется по тебе. Или по ней. В твоем уравнении нет других данных, и ты это прекрасно понимаешь.

— Понимаю! — выкрикнул он, резким движением отшвырнув предложенный стакан. Вода темным пятном расползлась по ворсу персидского ковра. — Однако легче от этого знания не становится! Ощущаю себя… Иудой, продающим за тридцать сребреников.

— Ты Наместник, а не институтка, — жестко оборвал я его истерику, придвигая стул. — Чистоплюйство — роскошь, недоступная правителям.

Уложив перед ним чистый лист плотной гербовой бумаги, я обмакнул перо в чернильницу.

— Раз рот отказывает — используем эпистолярный жанр. Составим черновик. Легенда такова: это ультиматум Петра. Государь требует неукоснительного соблюдения протокола, официального приглашения, скрепленного рукой дочери. Якобы царь жаждет моего примирения с ее отцом. Она поверит, ибо вера — единственное, что у нее осталось.

Алексей с опаской взял перо. Пальцы его мелко подрагивали, грозя наставить клякс.

— Диктуй.

— «Любимый отец…» — начал я, глядя, как за окном дрожит горячий воздух. — Нет, слишком примитивно. Нужно больше патетики. «Драгоценный папа… Пишу тебе, переполненная восторгом и надеждой…»

— Надеждой… — губы Алексея скривились в горькой усмешке, но рука послушно выводила завитки.

— «…Наш союз получил высочайшее благословение. Венчание назначено на листопад. Молю тебя, приезжай. Негоже мне идти к алтарю сиротой при живом отце. Мне потребно твое благословение и рука твоя, дабы передать меня мужу».

Скрип пера напоминал скрежет ножа по стеклу. Внезапно Алексей замер.

— Сухо. Старик не купится. Он знает, что находится в опале. Решит, что это ловушка. Насторожится

— Логично. — Я кивнул, признавая весомость аргумента. — Требуется эмоциональный якорь. Что-то сугубо личное, женское. И… гарантия безопасности.

Мозг заработал в режиме форсажа. Чем убедить прожженного интригана, сунуть голову в петлю? Что заставит его покинуть безопасную нору?

— У них есть общий символ? — я щелкнул пальцами. — Вещь? Реликвия? То, о чем знают только они двое?

Алексей поднял воспаленные глаза, на лбу пролегла морщина:

— Крест. Старинная испанская работа. Серебро черненое, с рубинами, словно капли крови. Подарок покойной матери. Де ла Серда увез его с собой на Урал. Изабелла часто сокрушалась, мечтала надеть его под венец. Для их рода это святыня.

— Вот.

Я навис над столом, опираясь на кулаки:

— Пиши. Дословно. «И еще, папа… Молю, привези мамин крест. Я желаю быть в нем перед Господом. Сие станет знаком, что мы вновь единая семья. Знаю, ты хранишь его как зеницу ока. Привези сам. Никому не доверяй».

Царевич отшатнулся, глядя на меня с суеверным ужасом:

— Ты предлагаешь… выманить его памятью матери? Использовать святыню как наживку?

— Я добиваюсь его личного присутствия, — отчеканил я, отсекая любые возражения. — Крест — идеальная гарантия. Такую вещь не передают с курьером, не доверяют наемникам. Он привезет его лично. Фанатики живут символами, Алеша. Для испанца эта реликвия важнее собственной шкуры.

Алексей низко опустил голову, пряча взгляд. Перо вновь заскрипело, вгрызаясь в бумагу, оставляя за собой след предательства.

— Все? — голос его звучал глухо, как из подземелья.

— Финал. «Твоя любящая дочь».

Перо легло на стол. Лист перед нами больше не был просто бумагой — он стал документом, пропитанным ложью и любовью в равных пропорциях. Идеальный капкан, конструкция которого не предусматривала выхода.