Товарищ военврач - Олег Дмитриев Страница 14

палаты-классы. Кроме той несчастливой операционной, в которой было так трудно шить, а потом стало трудно и жить из-за гранаты, всё было почти целеньким. Только стёкол со стороны улицы не было теперь ни одного, Евсеич начал было жаловаться на это, но напоролся на мой взгляд и пропал, как фокусник: был — и нету. А потом я добрался до крайнего класса по правую руку. Там была «десятка», десятая палата по плану Загорского. Теперь там не было ничего, даже стены.

Граната, а скорее связка гранат, превратила комнату в жуткую смесь печки и могилы. И бойни. Полчаса назад тут лежали трое. Теперь здесь некого было даже похоронить в открытом гробу. Стена выпала наружу, осколки и их рикошеты превратили палату в чашу блендера, неизвестного, наверное, в сороковых годах. Я прислонил ладонь к косяку, будто стараясь удержать равновесие. Взгляд упал на обрывок резиновой трубки-дренажа. Значит, это — тот боец. Которого я вчера прооперировал, и который дышал, жил, встал бы на ноги через неделю-другую, а через месяц или два был бы в строю. А теперь его не было. Ладонь моя прихлопнула по дверному косяку. Он скрипнул и отвалился, упав на то, что полчаса назад было моим первым в этой жизни спасённым пациентом.

— Сука… Да как же так⁈ — рука стучала по стене, на которой не было косяка. Странно, обычно я себе такого не позволял, берёг руки.

— Я для этого, что ли, спасал его⁈ Твари фашистские! Паскуды!

Наверное, это была реакция «нового» тела. Молодого тела санинструктора, пережившего только что первый бой и контузию. Мозг старого врача считал именно так. Но телу, кажется, было всё равно. Пошёл «откат», и оно устраивало ту послебоевую истерику, которая гораздо страшнее женских и детских. Потому что от мужика, тем более бойца или врача, её никто никогда не ждёт. Сбивчивые крики и удары в стену, какие-то глупые слова, как в том кино про двери в царское помещение, которые ставили не для того, чтобы их сносили. Глупо, бессмысленно, и от этого ещё более страшно.

— А-а-атставить, сержант! — голос Горбатюка и хлопок широкой ладони по спине сработали примерно одинаково — как доской перетянули вдоль хребта и туловище, и душу. — Кому поможешь криком? Иди отсюда, тут твоих больных нету. А раненых сейчас начнут сносить на эту вашу, как её…

Он точно знал, «как её», но проверял меня, запуская мозги и память заново. И ему удалось.

— Сортировку. Спасибо, Степан Маркович. Виноват.

Последнее слово вырвалось тоже как-то без участия мозга.

— Иди на пост, сержант! Виноватиться потом будем, как время появится свободное. Почти два взвода немцев приголубили, некогда виниться. И за выстрел тот в кусты — спасибо, не видел я его, падлы.

— Служу Советскому Союзу! — это тоже автоматически.

— Правильно служишь, всем бы так. Иди давай, там тебя люди ждут, — и он прямо за плечи повернул меня ко входу. Там расстилали брезент, сметая из-под него осколки стекла, щепки, пыль и обломки кирпича. Люди работали, пока я тут бился в стену. Стыд-то какой.

Я едва не бегом рванул туда. Катя держала в руках халат, глядя на меня так, что лет сорок тому назад я бы точно покраснел. Напротив неё стоял Пётр Семёнович, уже в халате, вглядываясь куда-то за двери.

— Надо же, живой. Не железный, не каменный — живой, — едва слышно, себе под нос пробормотал Горбатюк, шагая вслед за мной.

Глава 5

Готовность

Про то, что почти сотне фашистов противостояло неполных три десятка красноармейцев, я узнал позже. Про то, сколько осталось в живых и в строю из тех неполных трёх десятков — гораздо раньше.

В Перегоновке поднимался вой. Причитали бабы, плакали дети, орали даже коровы, добавляя и без того тревожной атмосфере какого-то уж и вовсе инфернального накала. Но до того, что творилось за стенами госпиталя, мне привычно не было дела. Моя работа была здесь, её было много, и её продолжали подносить. Брезент, расстеленный и на крыльце, заполнился быстро. В коридоре же, даже с учётом всех моих недавних нововведений, сразу стало тесновато.

Ребята-санитары работали на загляденье. Через какое-то незначительное, кажется, время мне даже не приходилось открывать рта — я жестом указывал или на ближнюю перевязочную, или на палату, или на операционную, в которую прямо сейчас, вместе с «тяжёлыми», заносили столы. Там руководил Пётр Семёнович, ставший внезапно собранным и молчаливым ещё сильнее, чем был до этого. Работы хватало всем. Девчата со жгутами, Пал Палыч, от которого, как ни странно, почти не пахло перегаром, со шприцами — все выполняли команды старого тактического медика. Которые кратко выдавал молодой санинструктор. И уверенность моя сперва пугала, потом завораживала, а потом снова пугала. Они смотрели на то, как летали мои руки, едва не забывая о том, что должны были делать их собственные. И всех явно удивляла скорость сортировки, для начала войны не свойственная совершенно. Но мне зачастую хватало взгляда, чтобы дать отмашку санитарам или сёстрам.

Сквозное предплечья. Кисть уже синеет, а кровотечение всё равно есть. Кто ж затягивает жгут под локтем, где некоторые сосуды между локтевой и лучевой костями? Перевязать жгут над суставом, этот лёгкий, его — туда.

Кровавые пузыри на губах, зрачок реагирует, пульс есть, дыхание частое, «собачье», левое лёгкое не участвует. Пневмоторакс, давящую повязку с клеёнкой, к тяжёлым — туда.

В глазах коллег всё чаще мелькали непонимание и что-то, похожее на суеверный страх. Каждый и каждая из них помнили осмотры Загорского: размеренные, обстоятельные, хоть и казавшиеся тогда вполне оперативными. Здесь же было что-то немыслимое, без цоканья языком, без размышлений вслух. Молодой сержант будто лаял, раздавая поручения, коротко, отрывисто, так, словно каждая лишняя фраза, сказанная им, могла стоить кому-то жизни. И он берёг слова на тот случай, когда в них будет нужда и смысл. А пока его понимали по жестам рук, покрытых чужой кровью выше локтей, по движениям глаз и век — смысла в лишних разговорах не было. И все замирали и замолкали, стоило ему качнуть чуть вверх окровавленным пальцем, требуя тишины, когда он выслушивал дыхание очередного раненого. Перевязочные, операционные и палаты заполнялись, а поток всё не прекращался.

— Катя, этого в перевязочную. Осколочное правой голени, пулевое сквозное левого плеча. Время наложения жгутов не забудьте, — и раненый отъехал влево от меня, повинуясь крепким рукам санитаров. А его место занял следующий.

Темноволосый, молодой, наверное, и двадцати нет. Взгляд… я видел такой взгляд не