Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б. Страница 14

На следующий день, 19 августа, находившийся при Потемкине австрийский генерал принц де Линь, отправляя донесение императору Иосифу, написал:

«Снова ранен генерала Кутузов. Тот самый, у которого в прошлую войну голова была насквозь прострелена пулею позади глаз и который, по беспримерному счастию, не лишился зрения. Вчера этот генерал получил другую, подобную той, рану в голову же, пониже глаз, и умрет сегодня или завтра».

Этот документальный факт запечатлен в архивах истории. Многие не верили в выздоровление моего хозяина. Многие считали его уже на том свете. Даже сам Потемкин выказал скорбь. Но только не я. Григорий Довлатов скорбел вместе со всеми. Но я-то, выходец двадцатого века, знал, что великий Кутузов останется жив.

Подойдя к майору Говорухину, замешавшемуся в толпе с ехидной улыбкой, я, сняв перчатку, залепил ему в ухо.

— В любом месте, в любое время, я к вашим услугам, майор!

Это был вызов.

Говорухин оскалился в улыбке. Рванулся было ко мне, но передумал. Вместо этого показал на свой пистолет. Демонстративно взвел курок.

Глава 6

Для всех русских полков был день траура. Я, разумеется, мысленно, не разделял общей горечи. Нет, конечно, сердце болело за хозяина, но в отличие от Григория Довлатова, в теле которого находился мой разум, я знал конечный итог операции. После 18 августа весь русский лагерь беспокоился об одном: останется ли в живых генерал-майор Кутузов? Вернется ли в строй? Будет ли видеть? Егерский лекарь, немецкий хирург, не надеялся на выздоровление. Первая рана была смертельна, а теперь пуля снова прошла через голову. Мало, что прошла — чуть не застряла! Неужто Провидение так благосклонно к русским солдатам? — думал немецкий хирург. А сам говорил:

— Два раз чудес не бывайт! Пресвятой дева Марий! Мой видеть всякий ранений. Но дважды такой не видать никогда…

Егеря зло отвечали:

— Ларивоныч поборет! Даст бог, выживет!

— Мы за ним в огонь и в воду! Пусть только батюшка оклемается. Дадим в зубы туркам!

Прошли сутки — Кутузов не умер. Прошли трое суток — генерал все еще в коме. Прошла неделя, вторая — Кутузов живет. И так побежал день за днем…

Императрица три раза справлялась в письмах к Потемкину о здоровье полководца. Писала: «Я весьма жалею о его ранах. Достойный командир. Постарайтесь вернуть его в строй».

А мой хозяин снова удивил всех врачей — он выздоравливал.

В перехваченном доносе через курьера секунд-майора Говорухина я прочел:

«Должно полагать, что генерал снова останется жив. Справедливо ли это? Судьба назначает Кутузова к чему-либо необычайному, ибо он опять выжил после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».

Кому предназначался донос, я не знал. Спасибо нашему денщику — вовремя перехватил курьера, врезав тому в челюсть с размаху. Говорухин не выказал возмущений. Мало того, вообще не показал виду, что это был посланный им доносчик. Куда? Надо полагать, в Петербург. Я спрятал записку в карман, имея желание показать ему, когда придет тому время. Говорухин после пощечины стал избегать моего общества. Где бы я ни появлялся по долгу службы, он старался поскорее скрыться с глаз долой. Но вызов, разумеется, оставался в силе. Потемкин не приветствовал дуэлей, тем более в прифронтовой зоне. Оставалось ждать, когда после Очакова мы вернемся домой. При дворе пересечься с пистолетами у нас с Говорухиным было в сто крат больше шансов.

Тем временем прошли дни, недели, месяцы. Здесь, в конце восемнадцатого века, у меня появилась зазноба. Находясь при Кутузове, который шел на поправку, я познакомился с сестрой милосердия. Милая румяная девушка с приятным русским именем Прасковья, спустя месяц моих неуклюжих ухаживаний, разрешила называть себя Прошей.

— Вы так милый, Гришенька, — рделась она от румянца. — Право не знаю, мне всего восемнадцать…

Проша, разумеется, стала любимой девушкой лишь для адъютанта Довлатова, в котором я находился. Телом он был с ней, а душой я был со своей супругой и дочкой.

В последних числах ноября 1788 года генерал-майор Кутузов возвратился из Елисаветграда, где он лежал в госпитале под моим присмотром. Простившись с Прошей и взяв ее адрес, я последовал со своим хозяином к месту службы. Лагерь под Очаковым встретил его триумфальным восторгом. Рана затянулась, зажила. Стояла лютая стужа, мороз. Вместо палаток степь покрылась холмами: солдаты укрылись в землянках. Только бедные лошади кавалерии дрогли на ветру. С моря летели колючие иглы. Небо встретило нас хмурыми тучами. Иван Ильич бросился в объятия другу. Крепко пожал мою руку.

— Спасибо врачам и спасибо тебе, Григорий, что уберег!

Потом был ужин. Егеря, увидев своего командира, были вне себя от радости:

— Видал? Жив-здоров! А то каркали басурмане: помрет, помрет!

— Наш Ларивоныч живуч! Такой, как был! Не переменился!

— Правый глаз чуть маленечко косит…

— Ему, брат, не жениться — давно женат! И с одним глазом повоюет…

Он сделал смотр своим егерям. Солдатам было нелегко: мерзли в траншеях, коченели от холода, стоя в караулах. А возвратившись к себе в землянку, едва согревались: дров не хватало.

— Скорее бы, ваше благородие, на штурм! Хоть руки согреть о басурманские рожи!

Кутузов остановился пока ночевать у Ивана Ильича. Я занялся поиском жилья. Строить землянку? Много труда бы заняло лес найти. За два бревна платили четыре рубля. А перекладины сооружали из старых телег. Русская смекалка!

— Сырость есть. Хоть и песок, а все-таки яма, — пожаловался я, когда пришло время вселения.

— Ждать осталось недолго, — подбодрил Иван Ильич. — Не позже Николина дня пойдем на штурм Очакова. Все говорят.

— Вот я и поспел! — улыбнулся Кутузов. — А как же бастионы?

— Держатся, да уж не те. Позавчера вышел к нашим редутам турок. Спросил по-русски: долго ли будете стоять под Очаковом? Солдаты показали кулак. Засмеялись: «Хоть целую зиму будем стоять, пока не сдадитесь…»

— Слышал, пожар был в крепости. Хлебные базы сгорели. А как у нас с хлебом?

— Мало. Едва хватает войскам. Морозы ударили, снег пошел, много скота пало. У маркитантов морковку и ту стали на штуки продавать.

— А что в штабе фельдмаршала?

— Эх! — тоскливо махнул рукой Иван Ильич. — Заговоры, доносы, танцы, пиршества. Только и слышишь: тот уже сорвал два чина, а тот получил такой-то орден. И все больше иностранцы вьются подле Потемкина.

— Не слышно ли про Говорухина? —