Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 13

Он достал мешочек. Марганец. Мой маленький секрет, джокер в рукаве. Элемент, который связывает серу, раскисляет сталь, делает её плотной, вязкой и твердой одновременно.

Местные мастера вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что за «порошок» сыпет этот очкарик.

— Марганец — четверть пуда. Точно! — Раевский высыпал содержимое в тигель.

— Крышку! Замазать глиной!

Тигли закрыли. Облепили огнеупорной глиной, чтобы ни грамма воздуха не попало внутрь.

— Дутье!

Паровая машина, которую Черепановы вчера успели осмотреть и даже подкрутить клапана (руки у них и правда чесались), взревела. Меха раздулись, как легкие великана.

Огонь.

Это было не то рыжее, коптящее пламя, к которому привыкли местные. Это был белый, ослепительный, ревущий ад. Температура росла на глазах.

Я взял пирометр. Приложил к глазу. Нить накала светилась вишневым, потом оранжевым.

— Тысяча двести… — пробормотал я. — Мало. Еще жару!

— Илья Кузьмич! — крикнул Архип. — Заслонку открой на полную!

Старый мастер метнулся к шиберу. Его лицо блестело от пота, борода тряслась. Он нервничал. Он видел, что мы делаем что-то запредельное, нарушаем все каноны «тихой» плавки. Мы насиловали металл температурой, но это было необходимо.

— Тысяча триста… — нить медленно меняла цвет.

Ефим Черепанов подошел ближе. Жар бил в лицо, опаляя брови, но он не щурился.

— Сильно горит, — прокричал он мне в ухо. — Тигли выдержат?

— Архип лепил! — крикнул я в ответ. — Выдержат!

— Тысяча триста пятьдесят!

Тигли внутри печи светились так, что на них больно было смотреть даже через закопченное стекло. Они стали почти прозрачными.

— Тысяча четыреста!

Я почувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдавая в виски. Это был предел. Критическая точка. Если передержать — углерод выгорит, сталь станет «сухой». Если недодержать — не проварится, останутся включения шлака.

— Стоп дутье! — заорал я так, что сорвал голос. — Вынимай!

Машина затихла. Архип, похожий в отсветах пламени на демона, шагнул к горну с длинными клещами.

Он захватил первый тигель. Мышцы на его руках вздулись.

— Пошел!

Он вытащил сосуд. Ослепительно белый цилиндр плыл в полумраке цеха.

— К изложнице!

Архип наклонил тигель.

Обычно чугун льется с брызгами, с фейерверком искр, он плюется и рычит, как раненый зверь.

Эта сталь лилась молча. Тонкой, маслянистой, ослепительно белой струей. Она была густой, как мед. Ни одного пузыря. Ни одной лишней искры. Спокойный, уверенный поток совершенства.

Сзади кто-то ахнул.

— Как слеза… — прошептал Мирон Черепанов.

Мы разлили десять тиглей. Десять слитков.

Когда последний металл ушел в форму, я стянул рукавицы. Руки дрожали. Не от слабости — от напряжения.

Мы ждали, пока остынет. Минуты тянулись, казалось, что вечно.

Когда металл потемнел, став благородно-серым, Архип, не дожидаясь команды, схватил клещами первый слиток и бросил его в воду.

ПШШШШ!

Клуб пара взлетел к потолку.

Архип вытащил теплую еще болванку. Положил на наковальню.

Взял напильник. Новый, английский, с мелкой насечкой.

Тишина в цехе стала абсолютной. Слышно было только, как капает вода с крыши.

ВЖЖЖИК!

Звук был… певучим и чистым.

Напильник скользнул по металлу, с трудом цепляясь за поверхность.

Архип замер. Он провел пальцем по пропилу. Потом поднял глаза на меня. Его лицо, вечно перемазанное сажей, расплылось в широкой, блаженной улыбке. Улыбке мастера, который только что прикоснулся к Богу.

— Вот это… — хрипло сказал он, и голос его дрогнул. — Вот это, Андрей Петрович, настоящая сталь.

Илья Кузьмич подошел, не веря. Выхватил напильник у Архипа. Сам шаркнул по слитку. Раз. Другой.

Бросил напильник. Снял шапку. И низко, в пояс, поклонился тигелю.

— Ну, колдуны… — прошептал он. — Ну, черти…

Я повернулся к Черепановым.

— Видели? — спросил я.

Ефим кивнул. Он был бледен.

— Видели, Андрей Петрович. Такое железо… Из него хоть пушки, хоть оси, хоть перья для ангелов делать можно.

— Вот и будете делать, — сказал я, улыбнувшись. — Оси. Для паровозов. Когда время придет.

* * *

Слиток всё ещё был тёплым, как свежеиспечённый хлеб, но весил он, как хороший камень. Он пошел по рукам. Осторожно, с благоговением, словно это был не кусок мёртвого железа, а новорождённый наследник престола, которого показывают придворным.

Кузнецы — народ суровый, они не верят словам. Они верят пальцам, ушам и глазам.

Рыжий Гришка, тот самый, что ещё вчера спрашивал про линейку, принял слиток, прижал его к груди, обжёгся через рукавицу, но не отпустил. Он провёл ногтем по гладкой грани, где только что прошёл напильник Архипа.

— Зеркала не надо, — прошептал он, глядя на блестящий срез. — Чисто, как у кота… кхм… глаза.

Слиток перекочевал к Ефиму Черепанову. Старый мастер взял его, взвесил на руке. Хмыкнул. Потом достал из кармана маленький молоточек-кирочку, которым он, по привычке, простукивал котлы, и легонько ударил по торцу.

ДЗЫН-Н-НЬ…

Звук был долгий. Он висел в воздухе цеха, перекрывая даже шум далёкой паровой машины.

— Поёт, — сказал Ефим, поворачиваясь к сыну. — Слышишь, Мирошка? Ни трещины, ни каверны. Монолит.

Мирон, вцепившийся в металл взглядом, кивнул.

— Тятя, — сказал он тихо, но в тишине цеха его услышали все. — Если мы из этого поршня отливать будем… или шатуны… Мы ж давление в котле вдвое поднять сможем. Оно ж не лопнет.

— Не лопнет, — подтвердил я, наблюдая за их реакцией. — Оно скорее погнётся, но не предаст. Вязкость, мужики. Вязкость и твёрдость в одном флаконе.

— Из этого подшипники точить впору, — заключил Мирон, проводя пальцем по грани. — Скользкая сталь, плотная. Андрей Петрович, это ж не железо, это кость мамонта, только стальная!

Но тут вмешался Савва Лукич.

Старый бухгалтер и кладовщик, переживший на заводе трёх управляющих и знавший каждую крысу в лицо, протиснулся сквозь толпу.

— А ну, дай сюда, — прокряхтел он, выхватывая (насколько позволяла старость) слиток у Черепановых.

Он поднёс металл к лицу, понюхал, смешно дёргая носом. А потом сделал то, от чего Раевский, стоявший рядом с журналом, чуть не выронил очки.

Савва высунул язык и лизнул тёплый, покрытый окалиной срез.

В цеху кто-то прыснул, но тут же осёкся. Савва чмокнул губами, словно дегустировал дорогое французское вино, закатил глаза и прислушался к своим ощущениям.

— Тьфу, — наконец сказал он авторитетно. — Не кислит.

— Чего? — опешил Раевский. — Как это — кислит?

— А так, барин, — наставительно поднял