Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов Страница 13

— Ты, Андрей Петрович, прости за прямоту, но ты умом тронулся, — пробурчал Архип, подавая мне тяжелый сверток, промасленный и укутанный в мешковину. — Это ж состояние целое. Мы этот металл неделю ковали. Пять топоров из стали! Три ножа охотничьих! Да за них на ярмарке в Ирбите можно столько всего выменять! А ты их — лешим в подарок?

Я принял сверток. Тяжелый. Приятно тяжелый. Внутри лежали не просто топоры. Это были шедевры кузнечного искусства, выкованные из нашей, «вороновской» стали, с правильной закалкой, бритвенной заточкой и топорищами из выдержанной березы, подогнанными так, что в руке сидели как влитые.

— На ярмарке, Архип, нам сейчас никто угля не насыпет, — ответил я, укладывая сверток на дно саней поверх мешков с солью. — А то, что на них выменять можно — им горн да домну не нагреешь.

Я развернул следующий тюк. Ткань. Плотное красное сукно, яркое, как свежая артериальная кровь на снегу. И ситец — цветастый, «веселенький», какой любят бабы по деревням.

— Бусы надо было брать, — всё не унимался Игнат, стоявший у ворот. — Стекляшки. Водку паленую. Дикари это любят. А мы им товар первого сорта везем. Балуешь ты их, барин.

— Я не балую, Игнат. Я уважаю, — я запихнул ткань между тюками. — Бусы — это для дураков. А вогулы — охотники. Им выживать надо, а не наряжаться. Топор для них — это жизнь. Нож — продолжение руки. Если они увидят, что я привез не мусор, а вещь, которая прослужит внукам, — разговор будет другой.

Я подошел к последнему, самому маленькому ящику. Он был обит жестью и закрыт на засовку. Моя личная аптечка. Не та, которую я носил на бедре, а расширенный набор. Спирт, йод (вернее, его аналог, который мы тут набодяжили), чистые бинты, хирургические инструменты, хинин, соли ртути (единственное, что было от кожных болячек).

— А это зачем? — спросил подошедший Степан. — Думаешь, лечить их придется?

— Думаю, у них тоже дети болеют, Степан. И старики. Шаман бубном грыжу не вправит и заражение крови не заговорит. А я смогу. Это — мой главный козырь. Сталь они могут и у других добыть, хоть и хуже качеством. А жизнь купить негде.

В этот момент скрипнула дверь лазарета. Я обернулся.

Анна бежала ко мне по снегу прямо в наброшенном на плечи платке, без тулупа. Лицо бледное, глаза огромные, полные слез и страха.

— Андрей!

Она вцепилась в мой рукав, и я почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Не ходи, — зашептала она, глядя мне в глаза. — Бога ради, не ходи! Это же самоубийство! Они не станут разговаривать! Сенька сказал — они стреляют без предупреждения!

Я аккуратно взял её за плечи. Она была ледяная.

— Аня, иди в тепло. Простудишься.

— Плевать я хотела на простуду! — крикнула она, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты суешь голову в пасть зверю! У нас есть ружья, у нас есть люди! Пошли отряд! Отбейте этот уголь силой, если надо! Зачем тебе самому туда идти? Ты же не солдат, ты инженер, ты врач! Ты мне нужен живым! — Последнее она выпалила с таким надрывом, что комок подошел к горлу.

Я прижал её к себе. Чувствуя, как колотится её сердце через слои одежды.

— Силой не выйдет, Аня, — сказал я тихо, прямо ей в ухо, накидывая свой тулуп поверх платка. — Это их лес. Мы там слепые котята. Перещелкают нас по одному. И уголь не дадут, и людей положим. А мне сейчас каждый штык дорог.

— Но почему ты⁈

Она подняла голову. По щекам текли слезы, замерзая на морозе.

— Потому что только я знаю, что такое дипломатия, когда в тебя целятся, — я вытер большим пальцем слезу с её щеки. — И потому что я отвечаю за вас всех. Не только за тебя. За всех людей.

— Ты не вернешься… — прошептала она, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у меня самого защемило сердце.

— Вернусь. Я живучий, ты же знаешь.

Я отстранил её, глядя в глаза.

— Или мы договоримся, Аня, или замерзнем. Третьего не дано. Иди. Жди меня. Через три дня.

Я развернулся и прыгнул в сани, поправляя лыжи и не давая себе шанса передумать.

— Трогай! — скомандовал я.

Игнат свистнул. Полозья скрипнули, и мы двинулись к воротам, оставляя за спиной теплый дым лагеря и плачущую женщину, которая стала мне дороже всех патентов мира.

* * *

Тайга встретила нас тишиной. Не той благостной, храмовой тишиной, о которой пишут поэты, а тяжелым, давящим безмолвием склепа.

Мы шли уже шесть часов. Лошади проваливались в снег по брюхо, хрипели, выбрасывая клубы пара. Мы с Игнатом и Фомой шли рядом, на лыжах, прокладывая путь. Снег здесь был нетронутым, глубоким, рыхлым, как сахарная пудра. Каждый шаг давался с боем. Мороз забирался под одежду, кусал за пальцы, склеивал ресницы льдом.

— Дрянное место, — просипел Фома, останавливаясь и опираясь на посох. Он крутил головой, как филин, прислушиваясь к лесу. — Не нравится мне тут.

— Чем не нравится? — я поправил лямку рюкзака. — Лес как лес. Елки да снег.

— Пустой он, — Фома сплюнул. Слюна замерзла на лету. — Ни следа, ни зверя. Птицы и те — не поют. Словно вымерло всё.

Я огляделся. И правда. Лес стоял неестественно неподвижным. Огромные ели, укутанные в снежные шубы, нависали над тропой, как часовые. Ни беличьего цоканья, ни перестука дятла. Только скрип наших лыж и тяжелое дыхание лошадей.

— Мороз всех разогнал, — предположил Игнат, проверяя затвор карабина, без которого он наотрез отказался идти. — Холодно.

— Не в холоде дело, — покачал головой следопыт. — Смотрят.

У меня по спине побежали мурашки. Это чувство знакомо каждому, кто хоть раз бывал в серьезной переделке. Ощущение взгляда в затылок. Липкое, неприятное чувство, что ты не один, хотя глаза говорят об обратном.

Мы двинулись дальше. Солнце, тусклое и холодное, начало клониться к закату, окрашивая снег в зловещие тона. Тени от деревьев удлинились, превращаясь в когтистые лапы, тянущиеся к нашим саням.

Вдруг лошадь, идущая в коренной, всхрапнула и дернулась в сторону, чуть не опрокинув сани.

— Тпррру! — крикнул Игнат, дернув вожжи. — Бешеная! Ты чего⁈

—