Московское небо - Константин Градов Страница 12

Из пары Иващенко вернулся один.

Я не сказал этого вслух. И в голове не сказал словами. Просто стало понятно, что это значит, и понятно, что Иващенко это уже знает, и что от меня ему сейчас ничего не нужно.

Курс на восток.

Звено собралось в строй. Захаров шёл на штатном месте, как будто всё, что было десять минут назад, не случилось. Может, для него действительно не случилось — он сделал работу, которую увидел, и сейчас просто шёл домой. Морозов шёл ровно. У Тихонова в плоскости, кажется, тоже что-то прибавилось дыр — но не критично. Анохин шёл за Гладковым. Иващенко с пустым правым флангом шёл сзади, на пятидесяти метрах ниже, и на радио его не было.

Захаров отработал по своей цели. Я ему ничего не скажу. Я только запишу про себя. Это была его новая ступень в воздухе, и моей рукой её заводить не нужно.

— Третий, до полосы — двадцать минут.

— Принял.

Полоса вышла из-под левого крыла на двадцать второй минуте. Я положил машину в круг, дал команду по парам — заходить по очереди. Сел вторым, после Захарова. Машина побежала по бетону ровно, тормоза взяли как должны. У капонира меня встретил Прокопенко — он шёл от стойки шасси с тряпкой в правой ладони, я видел его силуэт через фонарь.

Иващенко сел последним. Я был уже у своей семёрки, когда его машина остановилась у дальнего капонира. Он сошёл с крыла медленно, постоял у мотора, не глядя ни на кого. Подошёл техник, что-то сказал. Иващенко покачал головой — раз. Техник отошёл. Иващенко двинулся к штабной, не сворачивая, и прошёл мимо моего капонира на расстоянии шагов двадцати. Я не знаю, видел ли он меня. Может, видел; может, нет.

Прокопенко встретил меня у капонира, в правой ладони уже не тряпка, а ключ. Чехол лежал у стойки шасси свёрнутый, вяземская пыль легла на ярцевскую тонким слоем — две посыпки, одна на другую.

Он не спросил, что было. Заглянул в правую плоскость, под крыло, под фюзеляж. Достал из нагрудного гайку, приложил к чему-то, спрятал обратно. Тряпку из ладони не убрал.

— До вечера будет, — сказал он. — Если не будет второго.

— Второго не будет.

Я сошёл с крыла.

К вечеру второго не было.

Третьего октября полк работал на максимуме — две группы вылетали с рассвета, две после обеда, цели на минском шоссе, на железной дороге у Издешкова, на колоннах от Сычёвки. Машины возвращались с дырами, без потерь по 1-й эск. У Прокопенко тряпка из ладони не убиралась двое суток. Он спал у стойки шасси сидя, в телогрейке, и я видел его утром в той же позе, что вечером — словно тоже не пошевелился.

К вечеру третьего пришла сводка: Орёл взят. К утру четвёртого — слух, что у Гжатска уже немецкие танки. Слово «окружение» никто не произносил. Оно ещё не стало вещью.

Гладков один раз вечером третьего достал гармонь, положил на колени. Не растянул. Минуту, две. Потом отнёс на место. Анохин расстёгивал воротник, застёгивал, расстёгивал. Никто не комментировал.

Четвёртого утром у меня в звене на разборе был Ковальчук — третий из октябрьского пополнения, после Резникова и Дроздова. Он держался ровнее, чем неделю назад, но руки у него на карте были тяжелее, чем нужно, и он смотрел всё время не туда. Я не дал ему ведомого ни в один вылет четвёртого. Он молча принял.

Резников сидел в углу у тумбочки. На колене у него лежала тонкая тетрадка без обложки, не книжка. Карандаш в пальцах. Я зашёл в землянку за планшетом, увидел раскрытую страницу. Резников меня не услышал сначала, потом услышал, поднял глаза, спокойно убрал тетрадку под бельё в тумбочке и закрыл крышку.

Я не стал смотреть. Не всё, что лежит открытым, лежит для тебя.

К вечеру четвёртого Бурцев принёс лист на стол комэску, не разворачивая. Не остался. Уходя, не закрыл за собой дверь сразу — секунду, потом закрыл. Пепельница у него на столе в штабной, я слышал от Захарова, была чистая третий день подряд.

Прокопенко четвёртого вечером в первый раз за двое суток присел не у машины, а на ящик в землянке техсостава. Я зашёл туда передать ему что-то, не помню теперь что, и нашёл его сидящим, без тряпки, с пустыми руками на коленях. Он на меня посмотрел, выпрямился, как будто я застал его за чем-то непозволительным, и снова взял тряпку с ящика. Я ничего не сказал.

Утром пятого октября Трофимов снова собрал командиров. Цель была глубже.

Сафоново.

Высота семьсот. Курс двести шестьдесят пять. Под крылом снова Минское шоссе, но другое — на этом отрезке колонны шли вразрывы, то длинной чередой, то с пустыми отрезками в две версты. Шоссе не стояло. Оно гнало машины на восток ровно, без заторов, без пауз, как хорошо заведённый механизм, который кто-то наладил и больше не трогал.

Семлёво ушло у нас под левое крыло двадцать минут назад. Я смотрел на то место сверху, узнавал колею, перелесок и батарею, которую Захаров взял за два захода. Перелесок стоял чёрный с отметинами горелого, батареи на нём не было. Это было третьего числа. Сегодня было пятое.

В двух километрах от перелеска, в траве, лежал силуэт самолёта. Я его увидел только потому, что искал — и нашёл по характерной форме крыла. Это была машина ведомого Иващенко. Я смотрел на неё две секунды, потом повернул голову вперёд.

Сафоново — впереди.

Я повернул голову — звено шло плотно, парами, как договорились на разборе. Морозов в эту неделю сидел в кабине ровно, без юношеского завала плеча. Он научился. Я это видел не первый раз, в этом полёте — окончательно.

Иващенко с парой 3-й шёл правее на полкилометра. У него был новый ведомый — фамилию я слышал утром, не запомнил. Этот шёл на полкорпуса ближе, чем нужно, как держатся в первый раз.

Семёрка у меня после трёх вяземских дней работала уверенно. Прокопенко за ночь снял две дыры в правой плоскости, поставил две заплаты — третью оставил «на потом», она была в нелетающем месте. Двигатель не грел. Указатель скорости держал двести шестьдесят, как должно. Машина шла, как шла бы любая исправная машина — сухо, без жалоб.

Цель оказалась там, где Трофимов поставил палец. У Сафоново на шоссе скопление автомашин и бронетехники, перед посёлком —