Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир Страница 61

небинарных собирателей трав со всей страны… которые, заботясь о тех, кто рядом, и желая помочь им преодолеть натиск горя, тревоги и депрессии, делятся в интернете унаследованными от предков знаниями о растениях». Это Имани Перри с ее душеспасительной микрозеленью, наблюдавшая онлайн, «сколько счастья доставляют ее друзьям и родным капуста, ягоды, помидоры и шнитт-лук. Маленькие радости под боком у смерти».

Садоводческий контент содержал историю агрессивного заселения и отчуждения общей земли. Это земельное право и продовольственный суверенитет. Соучастие в неконтролируемом культивировании растений не всегда законными методами. Нравственные принципы опустошения принадлежавших индейцам территорий ради добычи природных продуктов питания и гнусная политика «защиты» видов. Буйный рост сорняков и эпизоды «создания мира», когда в притихших городах флора вновь заявила о своем праве на власть. Это работы по улучшению почвы, которые подтолкнули нас к более тесным контактам с нашими предшественниками, с мертвыми, с теми, кто больше-чем-люди, с землей. Это наследие, гораздо более древнее, нежели «английская садовая традиция», наследие, уходящее в глубь времен вплоть до ассирийских садов Нимруда и мусульманских райских садов Альгамбры.

В воздухе пыльца. Из глаз льются аллергические слезы. Я предприняла большую велосипедную прогулку по городу, еду мимо окантованных желтой полицейской лентой детских площадок с перекрученными и обвязанными качелями, чтобы никому не пришло в голову покачаться; одинокий мужчина на лавочке, похожий на Кельвина из комикса «Кельвин и Хоббс», будто осматривая место преступления, уставился на перевернутый трехколесный велосипед в центре маленького детского бассейна. Из окна проезжающей мимо машины доносится голос Фрэнка Оушена, затем, из другой машины, – такие громкие басы, что они заполняют мой желудок и отдаются под грудиной. Подгоняемая попутным ветром, я качу дальше.

За несколько месяцев до внезапной кончины моей свекрови я везла ей продукты и, проезжая мимо оранжереи, остановилась, чтобы заглянуть туда, и увидела растения, прижавшие к стеклу, к холодным запотевшим окнам влажные руки и лбы; солнце и конденсат искажали краски. Я видела нечеткие очертания деревьев. Представляла себе тишину внутри и свою светло-зеленую тоску. В тот вечер я написала главному садовнику и спросила, не одиноко ли сотрудникам работать под стеклянным куполом, поливать растения, ухаживать за ними в этом огромном безмолвном аквариуме, и он ответил: нет. Там не бывает одиночества.

Я думала, что в камерной обстановке карантина, когда стих городской саундтрек, земля, кажется, сотрясалась меньше и нам пришлось ориентироваться на менее далекие горизонты, мы с мамой сблизимся. Я надеялась разобраться во всех нюансах ее эксцентричности и сильных чертах ее характера. Можно ли подобрать более подходящее время для того, чтобы заново познакомиться, чем то, когда весь мир замер из-за инфекции и улеглись сейсмические шумы? Но мы не созданы для того, чтобы спокойно жить друг с другом в одном доме, а не сбежать моментально, как мы обычно это делаем. Ко второму месяцу моя мама, облаченная в розовый плюшевый халат, мерила шагами коридор, точно зверь в клетке. Почему я не могу ходить куда мне вздумается? Сколько раз я ни объясняла, она никак не могла запомнить. Почему я должна жить в заключении? Иногда эти пробежки пантеры продолжались до трех часов ночи. Я ворочалась в кровати под звуки сердитых шлепков тапочек по полу в коридоре.

Как можно так мало отдыхать и при этом функционировать, гадала я, глядя, как по утрам она бодро встает и принимается поливать и опрыскивать растения в своей комнате, напевая едва народившимся листикам «Bésame Mucho» и спасая поникшие веточки цветущей кислицы, которые, казалось, тянутся и покачиваются в такт ее нежному голоску, предназначенному исключительно для растений и котиков. «Что значит „бесаме“?» Целуй меня. «А „бесаме мучо“?» Целуй меня крепче.

Как-то днем мама подошла к открытому окну и указала на кучу листьев в нашем саду, принявшую форму разлагающегося сердца. Мама жила в нашем доме уже два месяца, была решительно недовольна своим пленом и свои обиды транслировала через компост. Посредством сильного аромата мульчи и размягченной древесины, влажного тепла начинающегося распада. Через палитру грязи.

Она брюзжала по поводу моих мягких подошв.

Под столом нервно притаптывала мужнина нога. Не надо драмы, – говорила она. Он принес нам по чашке травяного чая, чтобы притушить пожар между нами и сгладить наши провокационные выпады. Я отпила, потому что сочувствовала ему, любила его и волновалась за его потрепанные нервы.

Больные листья нужно обрезать, ведь они забирают энергию и питательные вещества, без которых растение не может цвести. На журнальном столике образовалась кучка бурых увядших листьев. Когда мама закончила, растения с оставшимися зелеными листьями снова обрели здоровый вид.

Она всё так же ходила по ночам. Я не понимала, почему она не может жить спокойно. Ее шаги раздражали. Ее постоянная критика загоняла меня в глухую оборону. Все это уже было.

Муж подавал мне знаки: Бога ради, скажи «я согласна» или «ты права, мама». Попробуй посмотреть в окно куда-нибудь вдаль.

Он показал на дверь, я послушно вышла в сад и, чтобы снять напряжение, сделала несколько вдохов-выдохов.

Однажды утром мы проснулись и увидали аномальный весенний снегопад. Мама исчезла. Мы позвонили ей на сотовый, и оказалось, что она отправилась к себе домой и ждет автобуса на остановке. Побег из тюрьмы. С нашими казармами было покончено. Валил снег, ложился шапочкой ей на голову и эполетами на плечи.

При маме мы превратились в домоседов, осторожности ради ушли в себя, но, когда она, повинуясь своему влечению к независимости, уехала обратно к себе домой, мы начали подолгу гулять. Стали выбирать для деловых вылазок разные переулки и незнакомые дороги. Как-то раз, в замощенном булыжником переулке рядом с главной улицей, нам попался «САД ХЭНКА». С небольшой бетонной терраски свисали над тротуаром горшки с ярко-оранжевыми и сияюще-розовыми однолетниками, в бочках пышно цвели незабудки и лучистые подсолнухи. В сад Хэнка с его дарами мелкокалиберной роскоши можно было попасть, просто идя по улице. За углом, в маленьком городском садике, мы увидели мужчину, возившегося с зеленым луком и помидорами, которые росли в желтом ведре для мытья полов. «Отдаю бесплатно». Его окружали тазики с букетами радужного мангольда, ароматными густыми кустиками розмарина, душистым шнитт-луком и базиликом. Мы осматривали эту экспозицию, и всё больше нам попадалось диковинных кусочков городского рая. Едва ли это могло существенно повысить продовольственную безопасность микрорайона, но сажали их не ради пищи – по крайней мере, не только ради нее. «Когда ты сажаешь сад, – говорит моя подруга Х., – вырастает больше, чем ждешь