Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир Страница 31

так, будто он «только что вышел», ощущается его присутствие. Гостям не возбраняется ходить где угодно. Ограждений нет. Популярная цитата из великолепной книги Джармена «Современная природа»: «Границей моего сада служит горизонт», – напоминает о том, что покоя можно достичь без заборов и живых изгородей. И в самом деле, покой и радость можно описать как создание сада, который сливается с миром.

Я хотела бы еще раз взглянуть на мамин последний сад, где шуршит и колышется на ветру и солнце серо-зеленый хвощ. Сама поражаюсь, как я все это упустила, почему совсем не придавала этому значения. Сад в своем конечном воплощении стал подлинным шедевром. Многие посетители видели в нем удивительную жемчужину постоянно меняющегося, разнообразного местного ландшафта.

Когда она покинула свой дом в 2003 году, новые владельцы попытались сохранить ее сад, но в конце концов бросили эту затею и заменили его газоном. Мама перебралась в небольшую квартиру в центре города. Ее новый дом с бетонным балконом располагался в тесной череде офисных зданий. Сплошные вертикальные линии. Она пробовала выращивать цветы и маленькие деревца в кадках с землей, но продуваемый ветром и лишенный солнечного света балкон оказался непригоден для сада. В довершение всего управляющая компания ликвидировала посадки из-за превышения норм по весу. Садовые инструменты – грабли, лопаты, секаторы – были сложены у двери. Она принялась сажать комнатные растения.

* * *

Я никогда всерьез не задумывалась о садах моего детства. Они не соответствовали привычной для меня умильной истории о семьях белых фермеров, залитых солнцем овощных грядках и дедушках с бабушками, которые передают секреты домашнего садоводства, словно разрешение от родителей на участие в каком-нибудь мероприятии.

Теперь я возделываю землю ради моих сыновей, чтобы повторить мамины движения, ее нескончаемые действия, хореографию, которую она всё еще проигрывает в своей голове. Я припадаю к земле, чтобы ощутить тихую энергию, вращение планеты. В маминой тени я постигаю колебания любви – как такая малая и одновременно огромная любовь то сокращается, то разрастается от комнатного масштаба до планетарного. Возиться на земле в небольшом садике – это не то же самое, что работать на озеленении города или обустраивать общие зоны, но в критически важный момент мамин сад помог ей войти в расширенную историю смены времен года, в цикличное, не связанное с капиталом время.

Всякий раз, когда моя мать опускалась на колени, чтобы заняться своим садом, кто-то в другой части света, в другом часовом поясе делал то же самое, в богатстве растительного мира ненадолго забывая о лишениях и несвободе в своей жизни. Это могли быть недавние иммигранты, для которых работа в муниципальном саду, устроенном на плодородной, комковатой почве, стала относительно респектабельным способом накормить и обиходить кого-то, отдохнуть и найти себя. Это могли быть люди в крохотном садике на задворках лагеря для беженцев, которые, сажая черенки и сооружая хитроумную поливочную систему из наполненных песком и водой бутылок, снимали душевную тревогу. Это могли быть сидельцы, работавшие в тюремном садике на острове Райкерс и открывшие для себя чудо терапии ботаникой. Это могли быть садовники в лагерях интернированных, например американцы японского происхождения, которые разбивали сады в выжженной солнцем пустыне, укладывая камни и поливая грядки, чтобы добыть пропитание для семьи. Или это могли быть бывшие рабы, которые когда-то сбежали с ужасных плантаций, чтобы построить свободные, независимые коммуны, и обменивались семенами и рассадой съедобных растений (таро, бамии, бобов, риса); говорят, в лесной глуши Суринама по сей день встречаются следы тех посадок.

Повсюду садовники спрашивали: как любовь может пустить корни, если нет настоящего дома с почвой для нее? Вот так, – отвечали все зеленые ростки, пробившиеся наверх.

* * *

Если у меня грязные руки, я выскребаю землю из-под ногтей маникюрными инструментами. С недавних пор я стала испытывать желание, чтобы мои сыновья почувствовали себя растениями в саду моей мамы. Я хотела, чтобы они, подобно лепесткам, к которым едва прикасаешься, и осторожно выпрямленным побегам, ощутили заботу о себе, чтобы почувствовали бесхитростную любовь к хорошему поливу. Вы не обязаны никому угождать. С недавних пор у меня редко не бывает грязи на руках. Я передаю послания.

Ты не обязана никому угождать, – говорила моя мама, а Дерек Джармен однажды сказал: «Я всю жизнь жил, не вписываясь в нормы». Они оба доказали, что как раз на такой почве и можно вырастить сад.

ясность

Я пишу о своей матери и чувствую, как всё пространство моей истории зарастает мхом, округляются обвитые лианами углы, почва кишмя кишит микробами и грибками. Прямые, казалось бы, дорожки всё время куда-то сворачивают и в конце концов образуют лабиринт. Вопросы, которые я задаю в надежде разобраться в этой каше, похоже, лишь сгущают ее. Моя мама способна распланировать в уме сад, составить красивую композицию из валунов и кустарников, но не способна оформить рассказ.

Ожидая в приемной, я старалась удержать те жалкие крохи и обрывки, которые она мне отдала и которые бурлили во мне, никак не оседая. Мне нужна была фактическая база. Степень нечестности моих родителей довела меня до паранойи в легкой степени; мне необходимо было взглянуть на те события со стороны. Вопросы вставали один за другим: знал ли мой биологический отец о моем существовании? Он удалился? Где правда? Кто был инициатором тайны? Мне нужно было добиться от мамы большего. Больше воспоминаний и усилий, направленных на то, чтобы добросовестно вспоминать вместе. Я не видела, чтобы мама сильно старалась: она выдавала какие-то подробности, а минуту спустя отказывалась от своих слов.

Вперив взор в мамино ухо, я пыталась внушить ей свое желание добиться правды, ясности и хронологического порядка. Ответом мне стали рассуждения о луне. Мама говорила о ее полноте. О ее фазах. Попыталась вспомнить буддийскую притчу о пальце, указывающем на луну… ее сентенции оканчивались многоточиями.

Я хотела собрать всё, что могла унести ее болезнь, так, чтобы она не слишком устала и не почуяла мой страх. Возможно, это было не самое подходящее время для расспросов, но я надеялась, что в больнице, в это напряженное время, между нами установится близость нового рода; что нам удастся сообща перенести прошлое в настоящее и придать форму тому, что забылось. До сих пор такого случая не представлялось. В каждом нашем разговоре у нее на языке букетом расцветала новая история. И каждый раз я удерживала этот букет с раскрытыми лепестками, пока они не разлетались, как будто в чашечке цветка взорвалась