Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир Страница 25

психопатку», у нее нет ни малейшего права столь резко и беспардонно нападать на людей. Я не спросила их, а что им известно? Или: каковы критерии здоровой психики? Или, как позднее напишет Ханиф Абдурракиб, кому решать, «на какой громкости, с какими мотивами и смыслами» входить цветным людям в мир «за похвалами и порицанием»? В восемнадцать лет я держала в себе свой стыд за то, что мамины страдания стали достоянием широкой публики, а моя мама – чудовищем. Я дала себе слово, что если когда-нибудь начну так разваливаться, то буду вести себя как невозмутимый и уравновешенный броненосец и красиво уйду в себя, чтобы не выказать всей силы своих чувств и страхов.

Лишь годы спустя мне открылось, что мы не выбираем, как и когда нам потерять ориентиры. Как и когда случится «нервный срыв». В том-то и весь ужас.

Моя мама, человек смелый и не без недостатков, вспылила и выпустила наружу сильные эмоции, невзирая ни на какие внешние и внутренние запреты, не стала подавлять уязвленные чувства, позволила им развиваться. У нее был свой внутренний мир, которому белые люди – по крайней мере самые влиятельные в ее окружении – не придавали значения, так как не понимали ее по-настоящему. В их глазах она была просто «чужачкой», отказавшейся играть отведенную ей роль.

На папиных поминках, пока я как главная хозяйка переходила от одного кружка к другому, старые коллеги моего отца заговорили о моей семье. Боже святый, да мы помним твою маму. Последовала пауза, а затем все рассмеялись. Что они помнили? Я отчетливо это почувствовала. Почувствовала легенду о моей матери. Предание об ее ярости. Очевидно, они думали, что знают всё о ней, так же как думали, что знают всё обо мне – о той, кому они сделали комплимент («хорошо сказано») за надгробную речь. Их смех означал, что воспоминания были забавными. Они опять обесценили ее историю. Помню, какой-то молодой человек, который слушал молча, бросил на меня смущенный взгляд, и я попятилась. Мама сидела в другом конце зала. Я чувствовала на себе ее взгляд. Чувствовала, как ее глаза сверлят мою грудь, говоря: видишь? Мы должны быть сильными. Хорошо, что я вырвалась и, уходя, устроила им взбучку.

Лишь позже я задумалась, что она стала бы делать, если бы от нее не требовали жениной терпеливости, если бы ей не пришлось мобилизоваться для борьбы в мире белых людей, где смешанные браки провозглашались романтичным способом борьбы с расизмом, если бы не надо было стойко переносить унижение от того, что мужчина, которого она чуть не бросила, бросил ее сам. Что она думала бы о любви, нежности и прочих вполне обыденных вещах, если бы ее не приучили к скрытности и готовности держать оборону?

После папиного ухода мама долгими ночами, целыми днями и неделями, дрейфовала в океане тоски, не видя на горизонте береговой линии. Такова оказалась оборотная сторона вулканической ярости. Приезжая на выходные из университета, я слышала, как она лежит без сна, слышала, как с легкими влажными шлепками, точно рыбьи жабры, открываются и закрываются ее глаза. Иногда я находила ее лежащей поперек двуспальной кровати, как будто она упала с неба, и подтягивала одеяло, чтобы ее накрыть.

Я старалась уйти с головой в учебу, утихомирить свой взбаламученный мозг. Но я принадлежала ей и отвечала за нее, поэтому, будучи неспособной полностью воспринять ее боль и одиночество, по-прежнему следила за ней, пусть и с эмоциональной отстраненностью.

Вместе с мамой, следуя за каждым поворотом ее мысли и прислушиваясь к песни ее печалей, дрейфовала в этом океане самая старшая из ее сестер, каждую неделю звонившая из Японии. Когда папа ушел, мама, находясь в болезненном упадке душевных сил и чувствуя себя всё хуже и хуже, забросила свой сад, но моя тетя велела ей не заниматься ерундой. Так что она вернулась к любимому занятию и ближе к осени, когда красота и радость упорно прорывались наружу, слегка почистила сад.

Через несколько месяцев после своего ухода папа приехал посидеть в саду. Оставив маму, он не получил ни полной свободы, ни полного счастья. Его мучило чувство долга, и он так и не избавился от чувства вины. В конечном итоге мои родители так и не развелись и даже толком не разошлись, хотя уже не жили вместе.

Что есть сердце? Мать упрекает меня в том, что я не говорю на материнском языке, однако я знаю три японских слова: синьдзо как физический орган, ха-то, что в англоязычном мире называется любящим сердцем, и кокоро как душа и сердце в метафизическом смысле.

Что есть сердце, как не произведение искусства, собранное воедино из желания, зависти, горя, ностальгии, жалости, нежности, надежды – и разбитое? Что есть сердце, как не способ пробиваться вперед? Что есть сердце, как не кулак?

Я всё еще слышу мерный стук ее лопаты о комья только что вскопанной земли. В тот миг, когда она могла бы замкнуться в себе, сад ее раскрыл, и она пошла вперед. Это был не тот сад, какие она сажала раньше. Новый сад стал тем местом, где она выбросила белый флаг. Это было прекрасно, это было крушением всего, подобно всему, что вырастает на фундаменте распада и стремится к тому, что распадом не является.

мягкотелость

Мама всегда учила меня критически относиться к мягкости характера. Ей не хотелось, чтобы я была тихоней, чьих шагов не слышно. Она купила мне огромные сапоги, чтобы я выработала твердую поступь и была хорошо экипирована на случай всяких напастей. Чтобы я стала непробиваемой. Неустрашимой. В ее понимании мягкость была синонимом улыбчивой покорности, желания подстроиться под кого-то другого и тем самым стать чужой для себя самой. Однако я себя с мягкотелостью такого рода никогда не ассоциировала. Я не отличалась послушной учтивостью и безликой, заурядной вежливостью.

Хотела бы я ответить ей, что бывает смертельно опасная разновидность мягкости – на самом деле ни в малейшей степени не мягкотелость; я видала, как сомнительные и деструктивные идеи приводят в бешенство самых кротких людей. Такая мягкость сродни гибкости, ее питает желание даже при более сильном сближении отстоять пространство для гнева и споров. Это протестная мягкость Луиз Буржуа, которая лепила в детстве фигурки из теплого хлебного мякиша, чтобы дать выход своему воображению и одновременно укрыться от домашних скандалов. Это благоразумная мягкость матери, которая глядит на кровать со свежими