Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах - Кио Маклир Страница 19

После дооперационных обследований я повела ее в оранжерею; наливая из термоса овсяный чай, чтобы подбодрить ее, я думала, что среди сотен растущих организмов ей станет спокойнее. В павильоне пальм было очень жарко, свет временами приобретал зеленоватый оттенок подводного царства. В хорошие дни она, в огромных темных очках и нескольких повязанных под разными углами и уложенными волнами шарфиках, с довольным видом сидела на лавочке, вдыхая сладковатые ароматы. В плохие – тосковала и представляла себе, как пальмы рвутся в небо, пробивая купол. Когда она говорила о тропических растениях, выскакивающих на волю, словно беглые дельфины из океанариума, и на лице ее отражалось удовлетворение, я приписывала это действию болеутоляющего.

Эта картина служила напоминанием: моя мать – не праздный посетитель оранжереи, а садовник. И если всё сложится удачно, она и дальше будет ухаживать за растениями, для нее – членами семьи, которых она любит гораздо нежнее, чем очень многих людей. Невозможно было и думать о другом исходе – о том, что она совсем разболеется и будет обречена пассивно наблюдать за цветущей вокруг нее жизнью.

Однажды утром, пока мама отдыхала, я прочла интервью с главным садовником оранжереи. Он рассказывал о периодически появляющихся в саду «сиротах», процентов девяносто из которых ему удается сохранить. Как-то раз, сказал он корреспонденту, одна женщина с тяжелым онкологическим заболеванием принесла три опунции. «Она ужасно плакала, – вспоминал он. – Она растила их не один год».

На вопрос корреспондента, что сталось с приемными опунциями, главный садовник ответил, что они благополучно растут. Когда она принесла их, они были высотой около восьми дюймов, а сейчас доросли до трех футов и зацвели.

Иногда, говоря о растениях, которые невозможно выкорчевать, или о живых организмах, которые невозможно убить, используют слово неистребимые. Но что значит «неистребимый»? Я прилегла рядом с мамой. Был уже почти полдень, и она пыталась прогнать головную боль морганием. Я смотрела, как она всё моргает и моргает, слишком часто, и в моей душе росло беспокойство.

Если и оставалась еще надежда на какой-то прогресс в наших с мамой отношениях, сейчас было самое время попытаться что-то поправить.

красавец

– Я нашла кое-какие фотографии, – сказала я маме, когда она пришла ко мне уже после операции.

Осложнения были еще впереди, но тогда казалось, что она благополучно поправляется.

– Какие фотографии? – спросила она, постукивая по клавиатуре лежавшего на столе перед нами ноутбука. – Откуда у тебя эти фотографии?

– Что, мам? А, ну, мне прислал их мой брат, – ответила я.

Она отдернула руку и замерла.

Я рассказала ей о моих телефонных переговорах с единокровными братьями. Даже когда я говорила, с трудом верилось в то, что спустя полвека после моего рождения чайная ложка слюны привела меня в новую семью.

«Вот, это мои братья С. и Д. Это племянница Л. А это… – это мой отец. Его звали А.». На черно-белом фото был изображен мужчина с элегантными тонкими усиками, в щегольском костюме. Он немного напоминал Кларка Гейбла. Мама не шевельнулась. Я кликнула на другой снимок моей племянницы. Мама попросила еще раз показать ей А.

Я снова открыла его фотографию. «Красивый, – сказала она. И через несколько секунд спокойно добавила: – Он был красивый».

Глаза ее блестели, на лице появилась странная улыбка. Такой вид был ей совсем не свойствен, это было лицо нежной, отрешенной от мира молодой женщины, женщины, чья жизнь – глубокий колодец.

Мой муж, который сидел напротив нас и пролистывал мессенджеры в телефоне, поднял на нас широко открытые глаза.

– Пойду посмотрю, как там мальчики, – громко объявил он, отодвигая стул.

Какой-то просвет.

– Да, он был красавцем, – сказала я, подхватывая ее последние слова.

обещание

Я нежно похлопала ее по руке – даже не по руке, а скорее по столу рядом с ее рукой, потому что она не слишком любила физические контакты и я не хотела ее раздражать. Мои пальцы стукнули по деревянной поверхности. Они говорили: Все свои. Пожалуйста, расскажи мне. Я не стану осуждать. Я понимаю.

Я не проронила ни слова. Я старалась не обращать внимания на тишину в комнате – на молчание, переменчивое, как перестроения птиц в стае, которое довлело над нашей совместной жизнью. Оно вихрилось под слоями болтовни. Огромный, колоссальный объем. Это было молчание матерей-иммигранток из Японии и их дочерей-полукровок. Молчание ломаного материнского языка.

Мамин тон стал на октаву ниже. «Не говори им», – сказала она, показывая рукой на другую комнату, где в тот момент мои муж и сыновья смотрели «Космическую одиссею 2001 года». Она коснулась указательным пальцем верхней губы и смущенно замолкла.

– Обещаешь? – спросила она.

Обещаю, сказала я.

– Он меня любил. Хотел на мне жениться.

А… ты его любила?

– Знаешь, он мне здорово помог. С паспортом.

С паспортом?

– Да. Мы познакомились в паспортном отделе. Твой отец вечно уезжал по работе, а я оставалась. Я очень плохо писала по-английски. А. увидел, как я мучаюсь, подошел и стал мне помогать. Он был рядом, всего в ярде от меня.

Так он не был тебе знаком?

– Нет, не то чтобы незнаком. Мы встречались раньше.

Где?

(Молчание.)

Небо за окном темнело, контуры деревьев растекались. Я внимательно следила за своими реакциями, говорила очень мало, боялась шевельнуться, боялась разрушить чары или вызвать ненужные эмоции, боялась, что она замолчит.

Дальше все начало путаться. Я старалась позволить ей самой выбирать направление, однако с какого-то момента пошли разрозненные детали. Операция и лекарства сделали свое дело, от усталости ее память притупилась; казалось, туман в мыслях собрался в облако, разделяющее прошлое и настоящее. Она закончила говорить, не закончив свой рассказ, но я больше не настаивала.

Потом, ночью, я пересказала мужу всё, что узнала от нее, заполняя и редактируя пробелы; и по мере того как я говорила, начинала оформляться история.

паспорт

Весна 1968 года: через пару месяцев моя мать должна отметить свой тридцать первый день рождения. Она недавно сменила прическу – сделала модельную стрижку сэссон, – купила в магазине на Кенсингтон-Хай-стрит мерный лоскут и сшила себе мини-платье в стиле Мэри Куант. Ее муж в очередной раз уехал из города по работе. Больше всего на свете она хочет тоже путешествовать. Но для этого ей нужен паспорт. С паспортом она сможет съездить к матери в Японию –