«Спартак»: один за всех - Горбачев Александр Витальевич Страница 95

Александр Горбачев

Если ты не хочешь быть субъектом, тебя сделают объектом. Это хорошо видно, кстати, по тому, что говорят наши герои. Когда речь заходит о политической агентности, одни и те же люди говорят: да какая разница, за кого голосовать, там «наверху» уже все решили — и рассказывают, как их просили поддерживать Ельцина, то есть буквально становиться политическими акторами. Но никакой своей агентности они не чувствуют.

И интересно, что это происходит именно со «Спартаком», история которого уж точно неотделима от политики. В первой половине нашей книги очень активную роль играет Николай Старостин, и неотъемлемая часть его идентичности и идентичности созданного им клуба — это идея спартаковской демократичности, нравственности, а также конкретный опыт репрессий, пережитый братьями Старостиными. Многие наши спикеры говорят о том, что в советское время боление за «Спартак» осознавалось как некое фрондерство. Но что конкретно это означало? Тут ведь тоже есть какой-то парадокс: ну вот команда, которую поддерживают советские профсоюзы, московская партийная организация, в чем ее фрондерство?

Сергей Бондаренко

Роберт Эдельман в своей книге «Московский „Спартак“. История народной команды в стране рабочих» называет это «другим способом быть советским». Ты должен каким-то образом внутренне выразить свою инаковость, и «Спартак» дает тебе способ это сделать. И важно, что он дает тебе это сделать именно внутри системы, оставаясь полностью ей лояльным. У «Спартака» было большое партийное влияние, Николай Старостин легко открывал двери начальственных кабинетов, был хорошо знаком с теми, кто в них сидел, и вел с ними дела.

В истории с его арестом (и вообще с делом братьев Старостиных) важна та же двойственность. Эта власть их посадила, но затем власть — то ли та же, то ли другая — их реабилитировала и вернула им «Спартак». Старостин — и жертва системы, и ее бенефициар. Всегда можно сказать, что система «исправила свои ошибки» и не наследует предыдущей. Двусмысленность сохраняется, это и интересно.

Иван Калашников

Важно, что он не только жертва, но еще и человек, который научился выживать в очень большом количестве предложенных ему обстоятельств. Сложно измерить, насколько Старостина уважали в тех или иных структурах, но он совершенно точно знал, как с ними взаимодействовать. Особенно поначалу, когда он в тридцатых, по сути, занимался бизнесом в стране, строящей социализм. И потом, в лагерях, и потом, когда «Спартак» находился в некой оппозиции командам, принадлежавшим силовым структурам, — Старостин научился лавировать, и его действительно можно рассмотреть одновременно как человека, идущего против системы, и как человека, эту систему максимально хорошо знающего.

Александр Горбачев

Окей, «Спартак» давал другой способ быть советским — но что произошло, когда быть советским стало уже невозможно? Как «Спартак» соотносился с новой, российской идентичностью?

Иван Калашников

Я могу за себя сказать: для меня «Спартак» был синонимичен России, во всяком случае, если говорить про футбол. Это ведь был очень странный таймлайн. В 1990 году, когда я начал интересоваться футболом, на чемпионате мира играла сборная СССР. Через два года на Евро — сборная СНГ, которая возникает в последний момент. Еще через два года на следующий ЧМ едет уже сборная России, но из-за «письма четырнадцати» это какая-то не такая Россия, другая Россия.

То есть с командой твоей страны все время происходит что-то немыслимое. Собственно, как и со страной. И на этом фоне есть «Спартак», который играет в красивый футбол, трижды выходит в полуфинал еврокубков. Причем там во многом те же самые игроки, что и в сборной. Я не могу себя назвать болельщиком «Спартака» в те годы, но в Европе я ему сочувствовал всегда — именно потому что мне это казалось лучшей репрезентацией моей страны в футболе.

Александр Горбачев

Я это очень понимаю и думаю, что тоже болел за «Спартак» в Европе. Это тоже важная для меня была мысль, когда придумывался нарратив всего проекта: «Спартак» в этих своих европейских успехах как бы наглядно воплощал мечту о том, что Россия сможет стать частью Европы, будет с ней на равных, ворвется в это сообщество и всех там покорит.

Не получилось, не фартануло, а почему? И тут мы упираемся в еще один лейтмотив — это, конечно, теория заговора. То есть «мы» (мы — Россия, мы — «Спартак») не смогли не потому, что сами недоработали, а потому что с нами играли нечестно. Нас обманывали, нас засуживали, втирались к нам в доверие, а в то же время против нас плели заговоры. Эта мысль станет чрезвычайно важной для российской внутренней и внешней политики уже в XXI веке, в известной степени из нее следует то, что происходит сейчас. Но в футболе она была уже тогда. И то, что мы до сих пор помним вот эти совершенно произвольные имена: Короаду, Мументалер, кто там еще был, Крондл, который сборную судил, — ну это ведь показательно, да?

Сергей Бондаренко

Абсолютно. Для меня это главное, что пришлось подвергнуть ревизии в процессе работы над сериалом и книгой. Я иногда говорю, что ментально так и остался в 1993 году. Все теории заговора и все эти судейские скандалы я долго воспринимал тем же своим детским сознанием, вообще не подвергал никакому сомнению. Конечно, нас засуживали, и это было ужасно несправедливо. Первые сомнения стали закрадываться, когда я пересмотрел матч «Антверпен» — «Спартак». Это, конечно, страшное святотатство, но я готов заявить, что Короаду отсудил матч не так уж плохо. Ничего там такого особо страшного и не было. Да, удалил не того человека — Онопко вместо Иванова, сам не видел эпизод, доверился помощнику. Но все решило не удаление, а пенальти, который он поставил по делу, никто не спорит, что само нарушение в штрафной было.

Я стал вспоминать и понял, что вообще-то эту волну — «нас не любят» — разгонял далеко не только Романцев, но и игроки, и комментаторы, и журналисты. И это очень четкое ощущение обиды, недолюбленности показательно. Есть какой-то мир, куда нас не берут. Уже в двухтысячных Владимир Быстров, тоже потом поигравший в «Спартаке», сформулировал это в виде мема, сказав после матча молодежной сборной: «Судья — скандинав». Заменим словом «скандинав» другое слово из такого же количества слогов. И смысл все поняли: судья — «не наш», мы тут чужие. Ну, это прямо проклятие какое-то, как сказал по другому поводу Александр Хаджи.

Александр Горбачев

Может быть, тут есть какой-то сквозной метафорический сюжет российской истории — во всяком случае, с культурой было что-то похожее, как мне кажется. В 1990-х была идея, что мы от «них» отстаем, но вот сейчас будем догонять, будем очень стараться. В 2000-х была идея, что мы сейчас будем на равных — в спорте это как раз проявлялось в том, что российские клубы начали выигрывать еврокубки, в сборную пришли иностранные тренеры, один из них дошел с ней до полуфинала чемпионата Европы. В десятых в конечном итоге победила идея, что «они» нас никогда не примут и не поймут. Но откуда все-таки растут корни этой идеи? Почему все время виноват кто-то другой?

Иван Калашников

Я убежден, что это связано с закрытостью системы. То есть конфликт возникает, когда из этой системы во внешний мир выходит что-то, что ее хорошо представляет. Например, команда «Спартак». Она классно играет, в ней собраны лучшие игроки, и она по необъяснимым причинам проигрывает команде, которой не должна проигрывать. И начинаются попытки понять: а как так может быть? Поскольку система закрытая, в ней нет понимания, что точно так же происходит и с другими европейскими командами, они тоже проигрывают, будучи явными фаворитами. «Спартак» просто себя не видит в этом ряду, он видит себя изолированно. И когда 11 идеальных футболистов, обыгрывающих кого угодно в СССР или России, наталкиваются на препятствие там, где его не должно быть, это хочется объяснить заговором.