Автобиография большевизма: между спасением и падением - Игал Халфин Страница 41

университета решила навести справки. Через три месяца в партбюро поступили «результаты обследования членом бюро райкома действительного состояния хозяйства семьи Иванова» (10 апреля 1928 года): «Имеется изба новая, сарай среднего состояния, одна лошадь, одна корова. Образ жизни и материальное положение семьи Иванова по внешнему виду не так бедное, по сравнению с другими хозяйствами, масса фотографических карточек, стоимость съемки каковых хватила-бы на погашение всех видов налогов. Рабочих рук в семье достаточно. <…> Недавно брат Иванова, Вячеслав, ездил на экскурсию в Ленинград. На все средства есть… а на уплату налогов нет. Больше половины крестьянства этой деревни живут в экономическом отношении хуже семьи Иванова, а налоги вносят вовремя».

Разбирая защиту Иванова по кирпичикам, новый отвод перешел к политическим обвинениям. «Не подобает пролетарскому студенчеству создавать недоверчивое отношение к местной власти, начиная с сельсовета, и кончая райсполкомом, не только в своей семье, но и среди населения». В заявлении красной нитью проходит вопрос: «За что мы боролись?» «Семья Иванова и сам Иванов авторитетом не пользуются, так как пытаются оградить свои личные интересы. Правда, по непроверенным слухам, сам Иванов И. К. был под судом и т. д., в период военного коммунизма». В заключение райком ВКП(б) выразил уверенность, что «тов. Иванов не дост<оин> быть в пролетарских учебных заведениях», ну а в партии и подавно[339].

Иванов построил свои заявления на всевозможных контрастах между алчной местной властью и сознательным центром. В свою очередь, Мариинская парторганизация характеризовала Иванова как жадного крестьянина, который настраивал деревню против советской власти. Заставили ли Иванова платить налоги и приняли ли его в партию, неизвестно, но связь между крестьянским благосостоянием и неприятием партийной «уравниловки» просматривается в его деле отчетливо.

Крестьянская автобиография представляла своего протагониста как инстинктивного революционера, приведенного в партию не столько теоретическими знаниями, сколько безжалостной эксплуатацией кулака или помещика. Как правило, кандидаты демонстрировали всевозможные преграды на пути крестьянина к классовому сознанию и способы их преодоления: автор описывал себя как бедняка, винил в своей долгой пассивности сельскую отсталость и подчеркивал роль религии как одурманившего фактора. Часто в таких автобиографиях местные попы выполняли роль ретроградов и контрреволюционеров, а интеллигенты-марксисты из индустриального центра – носителей «идеи партии». Служба крестьянина в Красной армии или работа на фабрике и, следовательно, обработка его сознания хорошо налаженной пропагандистской системой приводили его в большевизм.

Остановимся на жизненной траектории аспиранта Ленинградского института красной профессуры в области политэкономии Левена Петра Гергардовича, сына сибирского хлебороба из немцев, ставшего со временем преподавателем Ленинградского института красной профессуры[340]. Из официальных данных в его личном деле мы узнаем, что Левен:

1920–1926 – работает учителем в сельских школах в Сибири;

1920–1921 – учится в немецкой партшколе в Москве;

1921–1922 – секретарь и член ЦБ Немецкой секции (при Агитпропе ЦК РКП(б));

1922–1923 – кончает 1‐й курс Немецкого пединститута в Москве;

1923–1926 – учится в 1‐м Московском государственном университете и работает заведующим школой 1‐й и 2‐й ступени;

летом 1923 года работает в Обкоме РКП(б) нем. республики заведующим политотделом пропагандистов;

1926–1928 – в Сталинграде преподаватель совпартшколы по экономическим дисциплинам и сов. праву и заведующий школой взрослых;

с 1928 года – в Ленинграде зав. учебной частью Немецкого центрального педагогического техникума[341].

В своей автобиографии Левен ярко и с бесспорным талантом описывал бедствия и горести, которые встретил на пути к коммунистическому мировоззрению. Повествование его невзгод показывало, насколько сложной и противоречивой бывала сельская жизнь, как непросто могли выстраиваться некоторые крестьянские нарративы.

Кандидатом в партию Левен стал 8 августа 1920 года в одном уездном городе Сибири, Омской губернии. Прием его был безоговорочным. «[Все поручения] я всегда выполнял с любовью и рвением. <…> Моя работа и мое поведение с момента вступления в кандидаты партии не вызывала сомнений, она проходила на глазах партии… ее легче было проверить».

Но у автобиографа было сомнительное прошлое, со своими подводными камнями. Читателю говорилось, что Левен родился в 1900 году в зажиточной, набожной и старорежимной крестьянской семье, жившей в немецком селе Фюрстенау Больше-Токмакского района Днепропетровской губернии, и происходил «из меннонитов». Отец работал столяром на фабрике сельскохозяйственного оборудования. В то время большое количество жителей Малороссии устремилось на восток, где всем желающим предоставлялись земли. Переселенцы ехали семьями в железнодорожных вагонах, специально выделенных для этих целей и получивших в народе название столыпинских. Среди них в 1901 году были и Левены, которые по приезде в Западную Сибирь осели в деревне Николай-Поле. Царское правительство выплачивало деньги на обустройство и создание хозяйства.

Автобиограф уверял, что существовал на собственные заработки с 15 лет. Какое-то время он не мог понять, был ли он крестьянином или интеллигентом. В анкете он писал о себе как о крестьянине по социальному происхождению и интеллигенте по социальному положению. На вопрос, имеет ли он в данный момент связь с крестьянским хозяйством, Левен не ответил. Учеба в московских университетах помешала ему утвердить свою крестьянскую идентичность.

С политикой было еще сложнее. Левен был принят в «полные» члены партии в Москве 31 марта 1921 года, но его служба в Белой армии на финальном этапе Гражданской войны оставалась темным пятном в его биографии.

Чтобы обезопасить себя, автобиограф начал с извинительного предисловия: «Определенную черную тень на меня как на члена партии набрасывает мое прошлое до вступления в партию. Это прошлое я, однако, перед партией никогда не скрывал. Письменно и устно я информировал партийную организацию о нем вплоть до мелких подробностей. Это прошлое относится ко времени моего пребывания в Сибири, что затрудняет мне возможность доказать правильность моих объяснений. С другой стороны, это осложняет работу по проверке меня».

Рассматривая себя как бы со стороны, автобиограф ставил тем самым вопрос о том, как его социально-политическое «я» должно проверяться. В понятиях большевистской логики, класс был причиной, а сознание и политическое действие – следствием. Социальное положение Левена определить было сложно. В его случае пришлось направить автобиографическое описание вспять: вычислить классовую принадлежность автора из его политических действий. Понимая все тонкости большевистской нарратологии, Левен начал со своего политического черного пятна (служба у белых), затем опроверг мнение, что у него были ретроградные настроения (сектантская религиозность), и только в конце задался проблемой своих социоэкономических корней (зажиточное крестьянское хозяйство).

Левен начал свой главный автобиографический текст, который он назвал «Добавочные объяснения, служба в белой армии Колчака в Сибири с мая по сентябрь 1919 г.», исторической справкой: «Сибирь находилась в руках Колчака ровно 2 года,