Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер Страница 14

Услыхав о соленом мясе, Рабинович-первый почему-то потянулся за колбасой с огурцом. Что до Рабиновича-второго, тот слушал самозабвенно, черкая шариковой ручкой в блокноте, — записывал сказку на случай, если диктофон откажет.

Сережа между тем продолжал:

— Вот принес он их, съел кусок засоленного мяса от второго нилляха и спать лег. А жена его, красивая баба, говорит остальным: «Я, говорит, вас спасу, но за это вы мужа моего должны убить. А то он, людоед, сестер моих съел, теперь меня съесть хочет». Ну, они согласились. Ночью она их развязала, дала одному топор, второму пилу, а третьему нож. Говорит: «Топором вы ему голову отрубите, а потом пилой распилите и ножом на мелкие куски разрежьте. А то он ожить может». Ну, они так и сделали. Подкрались к нему. А он храпит, сытый, пьяный. Первый ему голову отрубил, второй распилил на большие куски, а третий — ножом на мелкие-мелкие кусочки порезал. Тут баба эта пришла, собрала все эти куски, да по всему острову разбросала. А потом говорит: «Это, говорит, я туман наколдовала, чтобы ваш баркас сюда ветром вынесло. Чтоб моего мужа-людоеда вы убили, а меня сделали богатой и свободной. Теперь идите в дом, я вас накормлю, напою, поспите, оглохнете. Утром туман уйдет, и вы домой уплывете» Ну, они поели, попили,,.

На этом месте увлекательного рассказа Сережа приоткрыл один глаз и выразительным кивком указал на бутылку. Рабинович-второй быстро налил примерно треть стакана. Сережа быстро опрокинул стакан, крякнул, снова закрыл глаза и продолжил сдавленным голосом, но все так же, нараспев.

— Они легли спать в одной комнате, а баба эта в другой. А она красивая была, баба эта. Вот первому нилляху очень ее захотелось ночью. Он и пошел, а два других лежат, слушают. Слышат — товарищ их вроде как лег к ней. Слышат засадил ей. Вдруг как закричит! Громко так, они даже испугались, лежат ни живые ни мертвые. И стихло все. Тогда второй к ней пошел. И опять — сперва слышно, вроде как он ей засадил, она вроде как застонала, — ну, как бабы стонут. А только потом и он как закричит, будто перед смертью! Ну, тут один этот, который остался, лежит ни жив ни мертв. Но вот ведь какая баба-то была: ему хоть и страшно было, а тоже — очень сильно захотелось. Но только он похитрее был, смекнул кое-чего. Взял черенок от лопаты, пошел. И прежде взял да и сунул ей туда, между ног, черенок. Слышит, а там вдруг такой звук, хруст, будто кто-то этот черенок толстый перекусил! А она и говорит ему: «Все, теперь можешь не бояться, все зубы, что у меня там были, поломались, давай». Ну вот. Так вот он ночь с ней проспал и жив остался. Утром она ему говорит: «Муж мой был не только людоед, но еще и колдун. Заколдовал он, что у меня там зубы выросли. Как кто чужой на меня залезет, так непременно и помирает. А ты сообразил правильно, теперь этого не будет». Ну вот. Она ему помогла мертвых охотников в баркас перенести, подарила одежду мужи своего людоеда,  хорошую одежду, богатую. А после наколдовала ему по путный ветер. Он домой вернулся, товарищей своих похоронил, их вдов себе взял. Стало у него пять жен. И все ему детей после нарожали, много. Вот, — Сережа замолчал.

— Страсти какие... — пробормотал Саня Рабинович. — Ну и кошмар, хорошенькие сказки у вашего народа.

Сережа важно кивнул. Сеня сказал в диктофон:

— Мы слышали нилляхскую или оллоувэйскую сказку о женщине, во влагалище которой росли зубы, — продиктовал Сеня.— Записана со слов охотника нилляха Сергея... Как твоя фамилия? — снова обратился он к нилляху.

— Рабинович, — ответил ниллях.

Саня и Сеня временно окаменели. В наступившей темноте слышен был только слабый скрип, с которым продолжали медленно вращаться катушки диктофона.

— Еще раз, — осторожно произнес Рабинович-второй. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Рабинович, — снова ответил ниллях. — Сергей Рабинович.

И гость-браконьер, ничуть не смущенный их реакцией или просто не заметивший ее, приветственно поднял стакан, неторопливо осушил его, занюхал поджаристой корочкой городской булочки, некогда именовавшейся французской.

— Документы на стол! — рявкнул этнограф, и палец его с силой уперся в столешницу, указывая место, куда именно должен положить документы браконьер. И документ — паспорт в потрескавшейся пластиковой обложке, с большим гербом СССР — покорно лег именно туда.

— Рабинович, — растерянно прочитал Рабинович-второй. — Ниллях. — Он протянул паспорт Рабиновичу-первому. И тот прочитал в соответствующих графах именно то, что сказал браконьер, которого отныне мы будем называть Рабинович-третий.

Рабинович-первый и Рабинович-второй внимательно осмотрели Рабиновича-третьего: может, они чего-то не заметили? Пропустили какие-то черточки, действительно указывающие на еврейское происхождение их гостя? Но нет — он выглядел именно так, как должен был выглядеть представитель народа нилляхов, ранее называвшихся оллоувэями. И наряд его был именно нарядом нилляха-рыболова. Или охотника.

— Мы же не так много выпили. Правда? — растерянно произнес Рабинович-второй, обращаясь к Рабиновичу-первому.

— Правда, — подтвердил тот.

— Вот. Мы же знаем, как выглядит настоящий Рабинович. Правда?

— Правда. Как я, — сказал Рабинович-первый.

— Или как я, — Рабинович-второй повернулся к браконьеру. — Но так, как ты, Рабинович выглядеть не может! Понимаешь? Не мо-жет! Как, скажи на милость, как ты, потомственный северный охотник и рыболов, представитель славного нилляхского народа, мог получить такую, мягко говоря, нетипичную фамилию? От кого?

— От отца, — ответил Рабинович-третий, недоуменно глядя на спрашивающего.

— Допустим, — Рабинович-второй кивнул. — Хорошо. А отец?

— От деда, однако, — ответил Рабинович-третий, удивляясь еще больше. — От деда, от кого же еще?

— Понятно, — вздохнул Рабинович-второй. — А дед, понятное дело, от прадеда, так?

— Ну. — Лицо браконьера выражало уже крайнюю степень удивления глупыми вопросами своих новых вполне симпатичных, но, видимо, мало что знавших знакомых.

— А прадед, — обреченно сказал Рабинович-второй. — а прадед, что еще понятнее, от прапрадеда.

— Нет, — Рабинович-третий отрицательно покачал головой. — У прапрадеда не было фамилии. Прапрадеда Наташа звали. Еще прозвище у него тоже было. Но прозвище не помню.

— Подожди, — пробормотал Рабинович-второй,