Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер Страница 12

А прямо напротив входа, за длинным прилавком, обитым жестью («Прямо как в морге», — с некоторой оторопью подумал Саня), стояли две продавщицы в белых халатах, надетых поверх меховых пальто. Обе продавщицы были хорошо беременными, месяце на шестом-седьмом, и то ли от этого, то ли от меховых своих нарядов казались настоящими великаншами, могучими и, прямо скажем, не очень приветливыми. Великанши не смотрели на вошедшего единственного покупателя. Они держали в руках по огромному тяжелому ножу с полуметровым лезвием. И занимались они каким-то странным делом: рубкой бумаги. Заученным движением беременные великанши синхронно пододвигали к себе стопки оберточной бумаги, а затем столь же синхронными, быстрыми, сильными движениями рубили стопку на четыре части, превращая ее в четыре стопки меньшего размера. После этого пододвигали следующую стопку и повторяли ту же операцию. Все это происходило в полной тишине — слышно было лишь жужжание камер наблюдения и мерный стук ножей о прилавок.

В ярко освещенных холодильниках не было ничего, кроме пушистого снега, облепившего металлические конструкции.

Рабинович оторопело смотрел на эту совершенно фантастическую картину, после чего поспешил уйти — мало ли что может прийти в голову двум беременным великаншам с непроницаемыми плоскими лицами скифских каменных баб, вооруженным огромными, под стать их размерам, ножами.

Прямо напротив «Океана», через пустынную дорогу, находился столь же ярко освещенный изнутри магазин «Кооператор». Уже не особо рассчитывая на что-либо, Саня поспешил туда. И, слава Богу, не просчитался — выбрать что-нибудь перекусить здесь можно было вполне. Подойдя к прилавку с мясными продуктами, он некоторое время прикидывал, что лучше взять на одинокий гостиничный ужин. Остановив свой выбор на копченой курице, Саня обратился к продавцу, стоявшему с раскрытой книгой и не обращавшему никакого внимания на покупателя. Продавец в белой куртке, из-под которой выглядывал свитер грубой вязки с высоким воротом, доходившим до темно-русой бороды, был очень похож на молодого Фридриха Энгельса, каким Рабинович запомнил классика по картинке в школьном учебнике истории. Саня почувствовал, что отвлекать от умственных занятий молодого Энгельса, конечно, неловко. Но с другой стороны, голод не тетка. А у него с вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Он сказал:

— Взвесьте мне, пожалуйста, вон ту курочку. Копченую.

— Смеетесь? — спросил продавец, не отрываясь от книги. — Этим курам — сто лет в обед. Потом из уборной не вылезете.

— Э-э... — Рабинович растерялся. — Н-ну, ладно, вам виднее...

Энгельс кивнул — в том смысле, что, да, ему виднее, — и продолжил чтение.

— Тогда вот грудинки граммов триста, — попросил Саня.

— Гадость, — сообщил молодой классик и перелистнул страницу. — Голодная собака не возьмет, поверьте мне.

Рабинович некоторое время постоял, собираясь с мыслями.

— А что вы читаете? — осторожно поинтересовался он, надеясь в содержании книг и найти объяснение странного поведения продавца. Энгельс в белой куртке, не отрываясь от чтения, приподнял книгу и показал обложку.

— Иммануил Кант. Пролегомены, — прочитал Рабинович.

— Серия «Философское наследие»,—добавил продавец и прочел вслух: «Время не есть что-то объективное и реальное, оно не субстанция, не акциденция, не отношение, а субъективное условие, по природе человеческого ума необходимое для координации между собой всего чувственно воспринимаемого по определенному закону и чистого созерцания»... Ну да, возможно, — с сомнением сказал он, опуская книгу и бросая затуманенный взор на Рабиновича. — Хотя и упрощенно, как мне кажется. Например, почему же — не акциденция? Да и чистое созерцание... Нет, что-то тут не так. Вы не находите?

— Мне бы любительской двести граммов, — ответил Рабинович. Но продавец не услышал, мысли Иммануила Канта влекли его сильнее, чем чужое чувство голода. — «Идея времени не возникает из чувств, а предполагается ими. В самом деле, только посредством идеи времени можно представить себе, бывает ли то, что действует на чувства, одновременным или последовательным; последовательность не порождает понятия времени, а только указывает на него». Ну вот это уже ближе к истине. Верно, товарищ? — И продавец вновь посмотрел на Рабиновича.

— В самом деле, — промямлил Саня. — Как насчет любительской? Сто пятьдесят? — На всякий случай он уменьшил требуемое на пятьдесят граммов.

— Любительской... — Продавец вздохнул и покачал головой. — Это вредная еда. Впрочем, как хотите. Ее, по крайней мере, завезли утром. — Он с сожалением отложил Канта и принялся неторопливо нарезать любительскую. — Я ее не пробовал, но, вполне возможно, вам повезло.

— В каком смысле? — настороженно спросил Рабинович.

— Не отравитесь, — ответствовал философически настроенный продавец. Он бросил на прилавок завернутую в серую бумагу колбасу. — Двести граммов. Пятьдесят шесть копеек. Хлебный — на углу, берите городскую булку, остальные — черствые, хоть гвозди забивай.

— А... — начал было Рабинович, но продавец вернулся к чтению, величественно махнув рукой. Саня молча выложил на прилавок гривенник, два двугривенных и шесть коричневых копеек. — Без сдачи, — сказал он. Продавец кивнул. На лице его появилось недовольное выражение, но Рабинович понял, что оно было вызвано словами не его, а кенигсбергского мудреца. Саня вышел на улицу, придержав дверь, чтобы та не хлопнула. Предварительно, уже на выходе, он купил банку консервированных огурцов и байку салата из морской капусты.

Так, с любительской колбасой, отпущенной местным Энгельсом, любителем Канта (если что — немецкий Энгельс Канта не любил), свежей городской булкой, рекомендованной им же, а также двумя банками консервов, наш Рабинович вернулся в «Энку-реку».

Крупная дама-администратор с круглым лицом и узкими черными глазами, чем-то неуловимо похожая на беременных великанш из «Океана», сообщила ему, что, как и было обещано, в номере он уже не один.

Рабинович и поплелся было в номер — знакомиться с вновь обретенным соседом. Но не удержался и все-таки задал вопрос, все время вертевшийся в его голове:

— А почему у вас такие пустые улицы? Где все?

— Так ведь Новый год скоро! — ответила администратор удивленно.

— И что? — Саня не понял. — Десять дней еще. Что — уже празднуют? Все? Весь город?

— Да нет, — ответила администратор. — Не празднуют вовсе. Которые икру готовят. А которые уже торговать поехали. Под Новый год самая торговля и есть. — Говорила она с каким-то странным акцентом.