Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев Страница 75

малоэффективные в мирной обстановке органы ВЧК. Перед Лениным и партией возник вопрос об эффективном контроле и регулировании деятельности «верхов» партии и государства, о контроле народа или, по крайней мере, пролетариата за деятельностью тех высших органов власти, которые руководили страной и обществом от имени народа и пролетариата. Однако найти решение этой проблемы в условиях однопартийной диктатуры ни Ленин, ни партия не смогли. Пролетарское, или советское чиновничество, а также партийная бюрократия оказались в гораздо меньшей зависимости от класса-«гегемона», чем бюрократия буржуазно-капиталистических государств. Да, в странах капитала бюрократия оторвана от народа. Но она находится все же в большой зависимости от самой буржуазии, то есть от класса, интересы которого она призвана защищать. Есть очень много рычагов, с помощью которых крупный капитал осуществлял не всегда гласный, но достаточно полный и прочный контроль за деятельностью государственных чиновников, а позднее и высших функционеров различных буржуазных партий. К тому же самые высшие слои государственной, партийной и хозяйственной бюрократии постепенно сами становились частью буржуазного класса и поэтому не могли стать какой-либо самодовлеющей социальной силой. К этому надо добавить, что и завоеванная в результате длительной борьбы народных масс буржуазная демократия ограничивала произвол чиновничества да и самой буржуазии. В многопартийном западном обществе периодические выборы представительных органов, правительств и президентов не являлись, как правило, пустой формальностью. Не только буржуазия, но и рабочий класс и крестьянство имели возможность создавать свои организации, партии, газеты и журналы.

Как это ни странно на первый взгляд, но именно в советском обществе, образовавшемся после победы Октябрьской революции, бюрократическое чиновничество оказалось потенциально большей опасностью с точки зрения превращения этого слоя в неподконтрольную обществу и относительно самостоятельную социальную силу. Эта опасность не была достаточно ясно ни предсказана, ни изучена ни марксизмом, ни ленинизмом. Считалось, что главной гарантией пролетарской и социалистической политики нового государства будет, во-первых, персональный состав высших органов государственной власти и пролетарских партий. К тому же не только Марксу и Энгельсу, но и Ленину казалось, что пролетарское государство сможет управлять при помощи сравнительно небольшого аппарата и будет с самого начала, как я уже писал выше, «отмирающим» государством. Действительность оказалась много сложнее. В такой стране, как Россия, пролетариат мог управлять только при помощи сильного государства, которое не только не собиралось отмирать, но непрерывно увеличивало свои функции и свой аппарат. При этом в условиях однопартийной диктатуры и при том презрительном отношении к системе и институтам буржуазной демократии, которое культивировалось в среде большевиков, все время не только существовала, но и росла опасность, что многие из людей, призванных осуществлять власть от имени народа, могут встать на путь злоупотреблений и используют доверенную им власть во зло народу.

Проблема контроля за деятельностью органов власти вставала и перед революционерами XVIII–XIX веков. Еще М. Робеспьер вопрошал: «Если существует представительный корпус, наивысшая власть, учрежденная народом, то наблюдать за всеми общественными должностными лицами и беспрестанно обуздывать их принадлежит именно ей. Но кто же обуздает ее самое?»[370] На свой же закономерный вопрос Робеспьер давал не слишком вразумительный ответ: по его мнению, представительный корпус может обуздать только его собственная добродетель. Можно вспомнить в этой связи, что никакие добродетели членов Национального конвента Франции не помешали диктатуре Комитета общественного спасения, возглавляемого самим Робеспьером, а также разгулу жесточайшего якобинского террора. Но и казнь Робеспьера была одобрена тем же самым Конвентом, который привел его к власти. Однако и новые вожди Конвента, как показала эпоха Термидора, были очень далеки от добродетели. Последователи Г. Бабёфа, или бабувисты, более глубоко представляли себе эту же проблему перерождения и контроля. В одном из документов их «Повстанческого комитета» можно прочесть: «Если в государстве создается класс, который один только будет сведущ в принципах социального искусства, в законах и управлении, то этот класс скоро найдет в своем умственном превосходстве и особенно в неосведомленности своих соотечественников секрет того, как создать для себя отличия и привилегии… Прикрашивая свои дерзкие начинания предлогом общественного блага, этот класс все еще будет говорить о свободе и равенстве своим мало проницательным согражданам, уже подверженным еще более жестокому порабощению, что это порабощение будет казаться им законным и добровольным»[371]. Предвидя такую возможность, бабувисты разрабатывали всякого рода проекты – корпораций блюстителей народной воли, раздробления законодательных органов и т. п.

В дни Парижской коммуны перед рабочим классом также возникла задача – как обезопасить себя против своих же собственных депутатов и чиновников. Опыт коммуны на этот счет был слишком краток, и все же Маркс специально исследовал те механизмы контроля над учреждениями власти, которые в зачаточной форме появились в Париже 1871 года. Речь шла в первую очередь об отборе «коммунальных чиновников» по их личным качествам – профессиональным, моральным и интеллектуальным. Чиновники к тому же не назначались, а избирались на все посты снизу доверху, и избиратели имели право отозвать любого чиновника, который не оправдал по той или иной причине доверие парижан, причем в любое время. Речь шла все же об одном только городе, не слишком крупном по нынешним масштабам.

Вопрос о контроле за деятельностью государственных органов возник и в Советской России. Уже осенью 1917 года в стране возникло немало групп и организаций инспекции и контроля. В мае 1918 года был образован Народный комиссариат государственного контроля, который в 1920 году был преобразован в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции. В связи с образованием этого наркомата Ленин заявлял весьма оптимистически: «Рабочие и крестьянские массы, которые должны создать все наше государство, теперь должны создать государственный контроль. Вы получите этот аппарат посредством рабочих и крестьянских масс»[372].

Но уже через год Ленин отмечал без особого энтузиазма: «Этот орган создан около года тому назад, но пока мало себя проявил как школа для подготовки к управлению государством»[373]. В конце 1922 года Ленин высказывался о работе РКИ еще более резко: «Будем говорить прямо. Наркомат Рабкрина не пользуется сейчас ни тенью авторитета. Все знают о том, что хуже поставленных учреждений, чем учреждения Рабкрина, нет, и при современных условиях с этого наркомата нечего и спрашивать»[374]. Этого и следовало ожидать, так как Рабкрин не имел возможности контролировать ни деятельность самой РКП(б), ни деятельность военных органов и органов ВЧК или, например, ВЦИК. Реальный контроль за деятельностью всех главных государственных органов осуществляли высшие партийные органы, которые в отличие от Рабкрина пользовались и авторитетом и реальной властью. Но кто должен был контролировать деятельность партийных органов? В 1920 году IX Конференция РКП(б) приняла решение о создании Центральной контрольной комиссии (ЦКК) как главного органа партийного контроля. Подобного рода контрольные комиссии были быстро созданы и в нижестоящих