Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман Страница 67

Регистрация, как отмечал Сольц, была главным средством публичного утверждения брака. «Необходимо отличать брак от полового акта», – отметил он[616]. Кондурушкин яростно осуждал «анархистский» взгляд на брак как на сугубо личное дело. «Да ты и сам рано или поздно, – мрачно предрекал он, – прибежишь за этой общественной санкцией, когда обратишься в суд»[617]. А Рязанов гневно отверг новый кодекс как «мелкобуржуазный, мещанский, анархический проект». Под одобрительные возгласы и аплодисменты других делегатов он громко заявил: «Не всякое спаривание есть брак». «Старина!» – крикнул кто-то из зала. «Вам нужно омолодиться», – крикнул другой. «Не всякая старина плоха, – спокойно ответил Рязанов – И не каждый представитель интеллигенции – интеллигентный человек». Проект, по опытному мнению Рязанова, страдал «болезнью юридической левизны»[618].

Протекционисты считали, что проект не только преждевременен, но и наносит ущерб интересам женщин. В язвительной критике новой морали, опубликованной в 1923 году, Иван Степанов, редактор «Ленинградской правды» и «Известий», утверждал, что разрушение традиционного брака привело к еще более гнетущим условиям для женщин. Главная проблема заключалась в неспособности правительства создать центры по присмотру за детьми и другие коммунальные учреждения, которые освободили бы женщин от их традиционного бремени. Степанов не испытывал ничего, кроме презрения, к мужчинам, которые бросали беременных женщин, а затем воспевали новую форму брака. Он утверждал, что признание брака де-факто только поощряет безответственность мужчин. Хотя прежний закон не мог запретить мужчинам бросать своих детей, по крайней мере, «Раньше нравы требовали, чтобы отец нес свою долю тягостей по воспитанию ребенка. <..> Теперь нравы этого не требуют от отца». Степанов заключил: «…мы провели резолюцию о браке таким образом, что от этого выиграл только мужчина, а женщина поставлена в трагическое положение»[619].

Будучи членом Центральной контрольной комиссии, Сольц был особенно хорошо осведомлен о проблемах брошенных женщин. Жены членов партии постоянно умоляли его принять меры против их бывших мужей за неуплату алиментов и содержания детей. По мнению Сольца, проект вводил женщин в заблуждение, заставляя их верить в то, что их интересы могут быть защищены. «Я считаю, что мы женщине больше помощи окажем, – объясняет он, – если ей скажем: „Знай, что закон защищает тебя только в таких-то пределах, что в том экономическом положении, в котором мы находимся, мы защищать тебя в большем размере не можем“». Сольц не выступал против сексуальной свободы в принципе, но он утверждал, что пока государство не может предоставить женщинам полную защиту, оно должно поощрять стабильные браки. Алименты были слабым решением для проблем, порожденных социальной нестабильностью[620].

Осман Дерен-Айерлы, делегат сессии ВЦИК 1925 года, был согласен с Сольцем, опасаясь, что мужчины будут использовать новый закон, чтобы убедить женщин в ненужности брака. Люди будут отказываться регистрировать свои браки, если закон признает фактическое сожительство. Тогда потребуется огромный судебный аппарат, чтобы справиться с наплывом новых споров. «Если мы пойдем по этому пути, – провозгласил Дерен-Айерли, – то вся Россия превратится в один сплошной всенародный брак!»[621]

Прогрессивные юристы отстаивали признание фактического брака по каждому из этих пунктов. Курский резко ответил Дерен-Айерлы, что в своем преклонном возрасте он не планирует организовывать групповой брак[622]. Из всех прогрессивных юристов Курский придерживался наиболее консервативного подхода к фактическому браку. Он заявлял: «Этот кодекс – средство, с помощью которого мы можем бороться с мужской распущенностью. Почему? Потому что в прежнем кодексе не было фактической защиты брака де-факто, а здесь мы его защитили. Мы говорим тем товарищам, которые уклонились и отказались от своих обязанностей по отношению к женщинам и детям, и говорим: „Вы за это ответите“»[623]. Курский рассматривал Кодекс как средство определения фактических отношений, а не подрыва зарегистрированного брака. Он подозревал, что фактическое сожительство является следствием социальной нестабильности, а не признаком будущих коммунистических отношений. Он надеялся, что новый кодекс заставит партнеров, особенно мужчин, взять на себя те же обязанности, что и супруги в зарегистрированном браке. Курский стремился приблизить отношения де-факто к традиционному пониманию зарегистрированного брака, а не наоборот.

Многие участники дебатов занимали схожую позицию. Член Верховного суда СССР А. Винокуров считал, что признание фактического брака поможет женщинам. Утверждение, характерное для традиционалистов, что нет достаточной материальной базы, лишь освобождало мужчин от ответственности. В отличие от Курского, Винокуров сомневался, что признание фактического брака способно искоренить распущенность, поскольку процедура развода позволяла «зарегистрироваться и завтра развестись». Если традиционалисты хотели обуздать распущенность, они должны были запретить разводы; эту меру Винокуров отвергал как типичную для «поповской точки зрения»[624]. Правовед Рындзюнский отверг традиционалистское представление о том, что женщины должны нести главную ответственность за соблюдение более строгой сексуальной морали. Женщины, «каковы бы ни были запрещения и угрозы закона», были не в том положении, чтобы принуждать мужчин к регистрации. Отказ признать фактический брак больнее всего ударял по женщинам[625].

В то время как Рындзюнский, Курский и Винокуров подчеркивали, что признание фактического брака защитит нуждающихся женщин, несколько юристов заняли более радикальную позицию, выдвигая те же либертарианские аргументы, которые первоначально спровоцировали пересмотр Кодекса 1918 года. Бранденбургский настаивал на том, что фактический брак – это результат «нового революционного быта» и что «не включать его в закон было бы юридическим фетишизмом». Проводить различие между зарегистрированным и незарегистрированным браком являлось бы таким же юридическим деспотизмом, как и различие между законными и незаконными детьми. Он осуждал «буржуазное лицемерие», которое называло зарегистрированный союз «браком», независимо от поведения супругов, но отказывало в юридической поддержке тем, кто жил вместе без регистрации. Он обвинил протекционистов в буржуазных предрассудках: «Нет качественной разницы между подходом наших критиков, считающих, что только зарегистрированный брак должен влечь за собой материальную ответственность, и буржуазной цивилизованной мыслью, которая учит, что разница между браком и сожительством заключается в определенной церемонии, дающей защиту закона, а раньше – защиту церкви». По мнению Бранденбургского, сожительство ничем не отличалось от зарегистрированного брака. «Мы считаем необходимым сохранить зарегистрированный брак, – писал он, – но категорически отказываемся рассматривать регистрацию как предварительное условие, без которого не может быть брака. Регистрация необходима, но только как регистрация уже определенного факта». Иными словами, брак – это социальный факт, а регистрация – всего лишь юридический акт[626].

Бранденбургский выступил против протекционистской позиции, согласно которой большее количество женщин заставит мужчин регистрироваться, если это будет единственной формой правовой защиты. «Это не соответствует реальной жизни», – сказал он. Закон не может создать условия для стабильного брака. Будучи продуктом сознания и культуры, стабильный брак не может быть создан на законодательном уровне. И