СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков Страница 57

Различные дела по Доброму Городищу и уезду, датируемые уже концом 40-х годов XVII века, указывают на некий антагонизм коренного населения старинных сёл и вновь поселённых в них драгунов. Разбоя это противостояние тоже касается: новые жители сёл часто не брезговали им. Но это только одна сторона медали. Взаимное недоверие приезжих и коренных, как мы с вами ниже увидим, проявлялось и в других вопросах.

Что ожидало бандитов после поимки? По логике вещей, тюрьма и пытка. Однако с последним иногда возникали проблемы. Так, Сенька Кривой, любитель осетров, «не пытан потому что в Добром Городище палача нет». Владимир Высоцкий спел когда-то: «расстреливать два раза уставы не велят». В государственных делах в разные эпохи использовался формальный подход – нет палача, нет и пытки; нет законных оснований, не будет повторного расстрела.

Даже если вина преступников была доказана, их очень часто отпускали на поруки: «для тово чтоб они в деловую пору пашень своих не отбыли». Только на убийц-рецидивистов не распространялось снисхождение. Есть в таком государственном подходе нечто гуманистическое! Всё это очень странно и почти несочетаемо – и пытки, и поруки для злодеев, совершавших очень серьёзные преступления. А может быть, в этом состоял государственный холодный расчёт: На всех тюрем не хватит. Ну и что, что они бандиты – других у нас нет, а рожь ведь сеять кому-то нужно. А в тюрьме от них пользы всё равно никакой не будет.

Был тут ещё один важный момент: в тюрьмах в ту пору были условия, не самые благоприятные для жизни. И люди в тюрьмах часто умирали. Основная жалоба тюремных сидельцев в челобитных на имя государя была: «помираю голодною смертию». Видимо, узники в тюрьмах питались исключительно подаяниями, которых на всех не хватало. Логично предположить, что государство не видело большого смысла в смертях тюремных сидельцев. Пусть лучше работают и служат: с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Но я не исключаю и гуманистической составляющей в линии поведения государя и правительства в вопросе наказания лихоимцев и лиходеев.

Однако же такой гуманизм порой выходил боком законопослушным подданным царя. В первой половине 50-х годов XVII века в Добренском, Козловском, Лебедянском и других соседних уездах орудовала банда душегубов и разбойников. Собрались члены банды из разных мест, удалённых друг от друга на сотни вёрст. Кто-то из злодеев ушёл с государевой службы, кто-то – сбежал от помещиков, в нашем случае, Пущиных и Ляпуновых. Один из разбойников носил сказочное прозвище: Любимко Соловьёнок. Другой, Лиска Улитин, в мирной жизни был работником Бархатного двора в Москве, то есть центра шёлковой торговли, пойдя по скользкой воровской дорожке, умудрился сбежать из трёх разных тюрем в разное время. Третий злодей Самошка Тюнеев в Козлове был пытан «не в одно время и при Миките Пушкине уши у него оба резаны и ис тюрьмы выпущен на поруки что ему впредь не воровать». Но другой жизни они себе уже не представляли: «Бегая безпристанно воровали в селех и в деревнех розбивали и многия домы разоряли и по дорогами стояли и людей досмерти побивали». Банда большая была: человек десять-пятнадцать. На руках её членов был десяток убийств или даже больше – мы не всё знаем. Доходило до того, что злодеи нападали на мирные сёла, в том числе и в Добренском уезде (в документе названы Делеховое и Богородицкое). Драгуны отражали бандитские нападения. Происходили перестрелки из пищалей и из луков, погони по лесам и буеракам. Пойманных разбойников, тех, кого не убивали в перестрелках, почему-то отправляли в Козлов к воеводе Петру Михайловичу Пушкину. Возможно, в Козлове тюрьма была крепче. Вот если бы и добренскую тюрьму сделали более основательной, так, чтобы невозможно было «утечь», и если бы не отпускали на поруки неисправимых воров корноухих, то может и банды убийц не нарушали бы покой мирных добренцев? Козловский воевода Пётр Михайлович Пушкин – это брат в четвёртом колене предка Александра Сергеевича Пушкина. Другой козловский воевода, предшественник Петра Пушкина, Никита Воинов Пушкин – тоже родственник солнца русской поэзии.

Кстати о Пушкиных. Александр Сергеевич в сказке «О мёртвой царевне и семи богатырях» вот как описывает дом семи богатырей, в который забрела царевна, после того, как её отпустила черница:

Но невеста молодая,

До зари в лесу блуждая,

Между тем все шла да шла

И на терем набрела.

Ей навстречу пес, залая,

Прибежал и смолк, играя;

В ворота вошла она,

На подворье тишина.

Семь молодых парней живут в этом доме в дремучем лесу одни, без жён, детей и родителей, то есть не следуя русской семейной традиции. Они куда-то почти каждое утро отправляются:

День за днем идет, мелькая,

А царевна молодая

Все в лесу, не скучно ей

У семи богатырей.

Перед утренней зарею

Братья дружною толпою

Выезжают погулять…

За полночь или следующим утром они возвращаются. Куда и зачем выезжают погулять братья (скорее всего, названые)? Серых уток пострелять? У Александра Сергеевича на этот вопрос есть ещё один ответ ниже в тексте:

Братья в ту пору домой

Возвращалися толпой

С молодецкого разбоя.

Разбой, как ни крути – часть нашей национальной традиции. Её запечатлел великий поэт.

Раз уж начал цитировать Пушкина, уместно продолжить, позвав на помощь критика Алексея Колобродова. В своей книге «55. Новое и лучшее» Колобродов пишет: «Классическая, или „старая“ феня, сложилась в качестве самостоятельного арго гораздо позднее, во многом под влиянием идиша („блат“, „фраер“ и т. д.), но основной её принцип – новый и скрытый смысл в прежних грамматических конструкциях – Александром Сергеевичем зафиксирован». При этом А. Ю. Колобродов приводит разговор из повести «Капитанская дочка» А. С. Пушкина, состоявшийся у Емельяна Пугачёва с хозяином постоялого двора. Вот реплика Колобродова, а за ней следует цитата: «Далее Пугачёв обменивается репликами с хозяином постоялого двора:

– В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком, да мимо. Ну, а что ваши?

– Да что наши! – отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. – Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте.

– Молчи, дядя, – возразил мой бродяга, – будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и