Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион Страница 45

на дорогах, сбрасывает с вертолета «Сан-Франциско кроникл», а когда есть время, заглядывает на чашечку кофе. Больше здесь никто не бывает, кроме сотрудника Управления служб общего назначения по имени Томас Скотт, который иногда приводит с собой очередного конгрессмена, потенциального покупателя острова, или, изредка, жену с маленьким сыном – на пикник. Желающих купить остров немало, мистер Скотт говорит, что на закрытых торгах за него можно выручить около пяти миллионов долларов, но Управление не может его продать, пока Конгресс не закончит рассматривать вопрос о создании на острове «парка мира». Мистер Скотт говорит, что рад бы уже избавиться от Алькатраса, но не моргнув глазом отказаться от управления целым островом с крепостью не так-то просто.

Какое-то время назад я побывала в этой крепости вместе с ним. Даже тюрьма из детских фантазий больше похожа на тюрьму, чем Алькатрас. Решетки и провода кажутся здесь неуместной формальностью; тюрьма – это сам остров, а холодные волны прилива – ее стены. Потому ее и называют Скалой, Твердыней. Билл Доэрти с Герцогом опустили для нас причал, и пока мы взбирались в гору на его «универсале», Билл рассказывал мистеру Скотту о мелком ремонте, который он то ли сделал, то ли еще только запланировал. Ремонт смотрители острова делают единственно для того, чтобы скоротать время, ведь правительство за содержание бывшей тюрьмы не платит. В 1963 году на полноценный ремонт потребовалось бы пять миллионов долларов, именно поэтому тюрьму и забросили. Те двадцать четыре тысячи долларов в год, которые тратятся на Алькатрас, идут в основном на оплату охраны и частично на 400 тысяч галлонов воды, которые ежегодно расходуют Билл Доэрти и Харты (на самом острове пресной воды нет, что усложняет поиски застройщика), на отопление двух квартир и на кое-какое освещение. Постройки буквально заброшены. Из дверей камер вырваны замки, электронные запирающие механизмы отсоединены. Отверстия для подачи слезоточивого газа в стенах столовой пусты, от морского воздуха краска пузырится и отслаивается гигантскими бледно-зелеными и охристыми пластами. Я недолго постояла в камере Аль Капоне, – блок «Б», второй ярус, номер 200, пять футов в ширину, девять в длину, без вида, который полагался заключенным со стажем, – и прошлась по одиночному блоку, куда при закрытых дверях не проникает ни единый луч света. «Улитка Митчел, – нацарапано карандашом на стене одиночной камеры номер 14. – Единственный человек, которого застрелили за то, что он слишком медленно шел». Рядом на стене календарь, месяцы размечены карандашом, дни зачеркнуты чем-то острым – май, июнь, июль, август какого-то неизвестного года.

С тех пор как Управление приобрело Алькатрас с целью застройки, Мистер Скотт обнаружил интерес к пенологии; он рассказывал нам о побегах и мерах безопасности, показывал берег, где при попытке бегства был убит Док, сын Мамаши Баркер. (Ему приказали вернуться в тюрьму, а он ответил, что предпочтет пулю, которую и получил.) Я заглянула в душевую, где в мыльницах до сих пор лежит мыло. Повертела в руках пожелтевшую брошюру, оставшуюся с пасхальной службы (Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес), постучала по клавишам прогнившего пианино и попыталась представить себе, какой была эта тюрьма когда-то: фонари всю ночь пляшут по окнам, охранники патрулируют коридоры, столовые приборы гремят, когда их пересчитывают и складывают в мешки, – прилежно попыталась вызвать в себе отвращение и ужас при звуке защелкивающихся дверей и отчаливающей лодки. И всё же мне было хорошо там, в развалинах, где нет ни мирской суеты, ни человеческих иллюзий; в пустоте, которую отвоевала себе природа там, где женщина играет на органе, чтобы заглушить вой ветра, а старичок играет в мяч с собакой по кличке Герцог. Я могла бы сказать, что вернулась, потому что долг есть долг, но, возможно, дело в том, что никто не просил меня остаться.

1967

Берег отчаяния

Недавно я отправилась в Ньюпорт посмотреть на знаменитые каменные «коттеджи» конца прошлого века, в которых некогда проводили лето богатые американцы. Они до сих пор стоят вдоль Бельвью-авеню и Клифф-Уолл: шелковые занавески поистерлись, но горгульи, памятники чему-то большему, чем они сами, нетронуты. Дома эти, очевидно, построены во имя некой высокой цели, но никто так и не смог объяснить мне, какой именно. Мне говорили, что великие летние особняки имеют музейную ценность, и предупреждали, что они чудовищны; уверяли, что образ жизни, который подразумевают эти дома, умопомрачительно элегантен или неописуемо отвратителен, что очень богатые люди отличаются от нас с вами, и конечно, налоги для них ниже, и пускай особняк «Брейкерс» – не эталон хорошего вкуса, но всё же, где крокетные воротца былых времен? Я читала Эдит Уортон, читала я и Генри Джеймса, который полагал, что эти дома должны стоять вечно в напоминание «о нелепой мести поруганных пропорций и здравого смысла».

Но дело совсем не в налогах, вкусе и поруганных пропорциях. Если кто-нибудь, по примеру миссис Ричард Гэмбрилл в 1900 году, нанимает архитектора Нью-Йоркской публичной библиотеки и одобряет проект дома в духе французского замка XVIII века на Род-Айленде, разбивает сад наподобие того, какой Генрих VIII устроил для Анны Болейн, и называет получившееся «Вернон-корт», такого человека уже не обвинишь в надругательстве над «здравым смыслом». Здесь что-то другое. Оценивать Бельвью-авеню с ее гигантскими несуразицами за коваными воротами с точки зрения эстетики нельзя; это последствия метастазирования капитала, доведенной до логического предела Промышленной революции, наводящие на мысль, что представления о том, что жить нужно «с комфортом» и «счастливо», возникли совсем недавно.

«Счастье» – это, в конце концов, этика потребления, а Ньюпорт – памятник обществу, в котором производство считалось нравственным ориентиром; если не конечной целью экономического процесса, то по меньшей мере поощрением. Принципу удовольствия здесь места нет. Иметь деньги на строительство усадьбы вроде «Брейкерс», «Марбл-хаус» или «Окер-корт» и выбрать для этого Ньюпорт – значит отрицать наличие возможностей; этот остров уродлив, скуден и лишен сурового благородства, ландшафт здесь такой, что насладиться им не получится, его можно только укрощать. О духе Ньюпорта красноречиво говорит популярность в этих местах топиарного искусства. Не то чтобы у владельцев дорогих поместий не было вариантов: Уильям Рэндольф Херст, например, предпочел построить себе замок не в Ньюпорте, а на берегу Тихого океана. Его можно понять: Сан-Симеон со всеми его особенностями – это и в самом деле la cuesta encantada, зачарованный склон, залитый золотистым солнцем, овеваемый ленивыми ветрами, нежное, романтичное место. Ньюпорт же дышит исключительно деньгами. Даже когда солнце пляшет пятнами на просторных лужайках и повсюду плещутся фонтаны, в воздухе нет ни нотки удовольствия, ни аромата славных традиций, а вместо ощущения, как приятно деньги можно потратить,