Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф Страница 32

второй встречи Луэй дал мне в два раза больше денег, чем в первый раз. Через месяц я получил от него около восьмисот долларов – по тем временам огромная сумма для двадцатилетнего парня. Однако я по-прежнему ничего им не приносил. Получается, за первые несколько месяцев работы агентом я узнал от них гораздо больше, чем они от меня.

Мое обучение началось с нескольких базовых правил. Я не должен был прелюбодействовать в браке, поскольку могу на этом «спалиться», то есть раскрыться как агент. Более того, мне настоятельно рекомендовали вообще не вступать во внебрачные отношения с женщинами (неважно, с палестинками или израильтянками), пока я работаю на Шин-Бет. Нарушу это правило – и все, никакого сотрудничества уже не будет. И самое главное: я больше не должен никому рассказывать о своих планах стать двойным агентом.

С каждой нашей встречей я узнавал что-то новое о жизни, справедливости и безопасности. В Шин-Бет не пытались меня сломать или толкнуть на что-то плохое. Казалось, они искренне старались укрепить меня, сделать сильнее и мудрее.

Шло время, и я вдруг начал сомневаться в своих планах по убийству израильтян. Эти люди проявили ко мне доброту. Они явно заботились обо мне. С какой стати я должен мечтать об их смерти? С удивлением я обнаружил, что больше этого не хочу.

При этом оккупация никуда не делась. Кладбище в

Эль-Бире так и продолжало заполняться телами палестинских мужчин, женщин и детей, убиваемых израильскими солдатами. И о тех избиениях, которым я подвергся по дороге в тюрьму, и о тех днях, когда меня держали пристегнутым к маленькому стулу, я никогда уже не забуду.

Но я также не забуду крики пытаемых в «Мегидо» и человека, который чуть не изрезал себя насмерть колючей проволокой в попытке сбежать от мучителей из ХАМАСа. Теперь я обретал мудрость и понимание жизни. И кем были мои наставники? Моими врагами! Но в самом ли деле они искренни? Что, если они цинично изображают доброту только для того, чтобы меня использовать? Кажется, я запутался еще сильнее, чем раньше.

Во время одной из встреч Луэй сказал мне:

– Поскольку теперь ты работаешь с нами, мы решили подумать об освобождении твоего отца – чтобы ты постоянно находился с ним рядом и видел все, что происходит на территориях.

Я даже не знал, что такое возможно, но был счастлив, когда отец вернулся домой.

В последующие годы мы с ним часто сравнивали наши впечатления. Он не любил вдаваться в подробности пережитого, но хотел, чтобы я знал, что за время пребывания в «Мегидо» он кое-что там поправил. Он рассказал, как смотрел однажды телевизор в миваре и кто-то уронил перед экраном доску.

– Я не буду смотреть телевизор, если вы продолжите закрывать экран доской, – сказал он эмиру.

Доску подняли, и на этом все закончилось. А когда его перевели в общий лагерь, он даже смог положить конец пыткам. Он велел «Аль-Маджд» отдать ему все досье для ознакомления, тщательно изучил их и обнаружил, что по меньшей мере 60% подозреваемых в коллаборационизме ни в чем не виноваты. Поэтому он позаботился, чтобы их семьям и общинам сообщили о ложности обвинений. Одним из таких невинно пострадавших оказался и Акель Сурур. Свидетельство о невиновности, отправленное моим отцом в деревню Акеля, конечно, не могло отменить перенесенные им страдания, но отныне он хотя бы получил возможность жить в мире и чести.

После того как отца выпустили из тюрьмы, его приехал навестить дядя Ибрахим. Папа хотел, чтобы и дядя узнал, что он прекратил пытки в «Мегидо», когда обнаружил, что большинство людей, чьи жизни и семьи разрушили аль-мадждовцы, оказались невиновны. Ибрахим притворился, будто его это потрясло. А когда отец упомянул Акеля, дядя сказал, что пытался его защитить, заявив аль-мадждовцам, что Акель никак не может быть коллаборантом.

– Хвала Аллаху, – сказал Ибрахим, – что ты ему помог!

Не в силах вынести такое лицемерие, я покинул комнату.

А еще отец сообщил мне, что во время пребывания в «Мегидо» ему рассказали, как я признался «Аль-Маджд» в своем плане стать двойным агентом. Но за это отец на меня не рассердился. Он просто сказал, что с моей стороны было глупо вообще затевать такой разговор.

– Знаю, отец, – ответил я. – Уверяю, тебе не нужно за меня переживать. Я сам могу о себе позаботиться.

– Рад это слышать, – сказал он. – Только, пожалуйста, отныне веди себя осторожней. В целом мире нет никого, кому бы я мог довериться больше, чем тебе.

Когда мы встретились чуть позже в том же месяце, Луэй сказал мне:

– Пришла пора начинать. И вот что мы от тебя хотим…

«Ну наконец-то!» – подумал я.

– Итак, первое задание: ты должен поступить в колледж и получить степень бакалавра.

И он вручил мне конверт, плотно набитый деньгами.

– Этого должно хватить на учебу и расходы, – сказал Луэй. – Если понадобится больше, просто дай мне знать.

Я не мог в такое поверить. Но для израильтян все это действительно имело смысл. Мое образование – как в учебных аудиториях, так и в общем смысле – могло стать для них хорошей инвестицией. Службе национальной безопасности было бы не очень разумно брать в разработку кого-то необразованного и не имеющего перспектив. Кроме того, репутация неудачника была бы опасна и для меня, поскольку на улицах палестинских территорий бытовала «житейская мудрость», согласно которой с израильтянами работают одни лишь ничтожества. Очевидно, эта «мудрость» была откровенно глупой, поскольку неудачникам нечего предложить Шин-Бет.

Для начала я подал заявление в Бирзейтский университет, однако туда меня не приняли из-за слишком низкого балла за выпускные школьные экзамены. Я объяснил, что у меня возникли исключительные обстоятельства – я отсидел в тюрьме. Считая себя умным молодым человеком, я пытался убедить их, что буду хорошим студентом. Но в Бирзейте не делали исключений. Остался единственный вариант: поступить в Открытый университет Аль-Кудс и учиться дома.

На этот раз я учился как следует. Я стал немного мудрее и куда более мотивированным. И кого же мне следовало за это благодарить? Моих врагов!

Всякий раз, когда я приезжал на встречу с кураторами из Шин-Бет, они говорили мне: «Если что-нибудь нужно, просто скажи. Ты можешь сделать омовение. Можешь помолиться. Здесь тебе нечего бояться». Еда и питье, которые они мне предлагали, не нарушали законов ислама. Мои кураторы тщательно избегали делать что-то такое, что, по их мнению, могло меня оскорбить. Они не носили шорты. Они не закидывали ноги на стол и не сидели, выставив ступни в сторону моего лица. Они всегда общались с чрезвычайным