Смерть Сталина - Шейла Фицпатрик Страница 25

Но раз они собрались «сказать правду», о какой именно правде шла речь? Стоило ли говорить исключительно о преступлениях Сталина против партии, или нужно было затронуть и его просчеты военного времени? А как насчет коллективизации? В народной памяти именно она оставалась воплощением сталинского террора, но ее жертвами были крестьяне, а исполнителями – члены партии. Члены политбюро не сразу взялись за эти вопросы: их куда больше занимали проблемы сугубо фракционного толка (прав ли был Сталин, уничтожая троцкистов?), а также подозрение, что Молотов, Каганович и Ворошилов хоть и согласились проголосовать вместе со всеми, в душе остались при своем мнении.

«Секретный доклад» Хрущева

В последний день ХХ съезда партии Хрущев перехватил инициативу, выступив перед делегатами со своим «секретным докладом»[137]. Центральным обвинением в адрес Сталина стал его культ личности – эвфемизм, обозначавший личную диктатуру. Однако суть была не в диктатуре, а в репрессиях, и делегатов по-настоящему потрясла подробная информация о том ударе, который репрессии нанесли по партийной элите. В зале зашумели, узнав, что 70% членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде партии в 1934 г., были арестованы и расстреляны еще до следующего съезда, состоявшегося в 1939-м. Делегаты были потрясены, узнав, что, проживи Сталин еще несколько месяцев, Молотов и Микоян, вероятно, не смогли бы выступить с речами на этом съезде. Коснулся Хрущев и знакомого слушателям «дела врачей», назвав его «от начала и до конца ложным». Не ограничившись докладом Поспелова, Хрущев выдвинул собственное сенсационное предположение, что за убийством члена политбюро Сергея Кирова в 1934 г. мог стоять сам Сталин, и потребовал провести расследование (впрочем, тщательные поиски в архивах так и не дали убедительных доказательств).

Хрущев зачитывает свой «секретный доклад» на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 г.

Речь Хрущева куда меньше концентрировалась на тех преступлениях и политических ошибках, к которым, скорее всего, оказались бы причастны члены партийной элиты. Сама по себе коллективизация не критиковалась, хотя Хрущев и обвинил Сталина в том, что тот игнорировал плачевное состояние советского сельского хозяйства и совершенно не заботился о благополучии крестьянства. С точки зрения политической осмотрительности Хрущеву, вероятно, не стоило затрагивать тему Второй мировой войны, которая закончилась триумфальной победой, одержанной под руководством Сталина. Но, как это часто с ним бывало, он увлекся и оседлал своего любимого конька – тему военного руководства Сталина, развенчивая его хваленый «полководческий гений». В краткой резолюции съезда дело, однако, так и не дошло до прямого осуждения сталинских репрессий, к которому, казалось бы, призывал доклад Хрущева. Основное внимание в ней уделялось культу личности Сталина – термину, которому так и не было дано внятного определения. Резолюция давала обещание принять меры по искоренению «последствий» культа во всех сферах жизни – довольно расплывчатое обещание, которое конкретизировалось лишь провозглашением «принципов коллективности партийного руководства, выработанных великим Лениным», то есть власти политбюро[138].

Но это было лишь началом. Новость о докладе, изначально предназначенном лишь для ушей делегатов, разнеслась по всей стране (а благодаря ЦРУ – и по всему миру). В прессе доклад опубликован не был, но зато его зачитывали на собраниях в трудовых коллективах по всему Советскому Союзу, в том числе и в московском Институте мировой литературы, где работала дочь Сталина Светлана. Она слушала в ошеломленном молчании, а после окончания, когда один из коллег помог ей надеть пальто, разрыдалась от этого простого проявления доброты[139]. Пальто ей подавал Андрей Синявский, автор тех самых строк о воющих псах, которые цитировались в главе 3. Развернувшаяся после доклада бурная всенародная дискуссия, предвосхитившая горбачевскую гласность конца 1980-х гг., вылилась в яростные нападки на сталинское наследие во многих его проявлениях и не менее яростные попытки его защитить. По сути, это означало, что под вопрос ставилось все политическое и общественное устройство Советского Союза. Сталинизму противопоставляли изначальный, неискаженный ленинизм – иногда искренне, как это делали коммунисты вроде Роя Медведева, а иногда в качестве тактического приема с целью обосновать те или иные проекты реформ. До диссидентских разговоров еще было еще далеко – скорее, это был один из тех редких моментов, когда обществом овладевает ощущение грядущих перемен и каждый чувствует, что может стать частью этого процесса. С особенным энтузиазмом на призыв к обновлению откликнулась молодежь: она по-прежнему хотела строить социализм, но уже не в его сталинской версии.

Правда жизни

Писатели с воодушевлением приняли культурную оттепель, и некоторые из них снискали огромную известность на волне этой новой свободы самовыражения. Харизматичные молодые поэты вроде Евгения Евтушенко собирали стадионы и с жаром читали там свои полные «правды жизни» стихи. Флагманом движения культурного обновления стал журнал «Новый мир» (куда на должность главного редактора вернулся Твардовский). Редакция убедила Хрущева вопреки мнению цензуры разрешить публикацию повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывающей жизнь заключенного в ГУЛАГе, которую он, бывший зэк, знал не понаслышке. Литературная дискуссия в основном была сосредоточена не на личности Сталина, а на необходимости общественных, политических и культурных перемен, а также нравственного возрождения в Советском Союзе. К примеру, в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», одном из знаковых произведений оттепельной литературы, о Сталине напрямую не говорилось, а весь пафос был направлен против бездушных бюрократов, препятствующих новаторству.

Десталинизация и обычные советские граждане

Реакция народа на XX съезд была неоднозначной. Как вспоминал Михаил Горбачев (в те годы – партийный работник в Ставрополе), люди, воспитанные на почитании Сталина, «просто отказывались верить приведенным в докладе фактам»[140]. Сам он к их числу не принадлежал: о терроре он знал не понаслышке, ведь репрессии коснулись и его родных. Однако его удивила негативная реакция на десталинизацию со стороны некоторых крестьян, которые добром поминали 1937 год – время, когда Сталин расправился с притеснявшим их местным начальством. В городе Молотове (до 1940 г. – Пермь) в рамках обсуждений тоже вспоминали злоупотребления местных руководителей: те, мол, оскорбляли подчиненных, эксплуатировали рабочих и позволяли своим женам лакомиться пирожными, с важным видом разъезжая на служебных машинах. Но там на эти факты ссылались сторонники десталинизации, разоблачавшие культ личности своих «местных Сталиных»[141]. Многие жалобы, высказанные в ходе обсуждения культа личности, носили локальный, частный характер и были направлены против тех официальных мер и практик, которые вызывали наибольшее раздражение. Студенты московского музыкального училища им. Гнесиных восприняли