Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф Страница 25

своем были мусульманами, связанными с ХАМАСом или с «Исламским джихадом», так что для нас это было, в общем-то, делом привычным. Однако даже те, кто состоял в светских или коммунистических организациях, обязаны были вставать в одно время с нами, даже если они не молились. Естественно, никакой радости им это не доставляло.

Один парень отсидел примерно половину пятнадцатилетнего срока. Он терпеть не мог всю эту исламистскую рутину, и каждое утро требовались немыслимые усилия, чтобы поднять его с койки. Некоторые из заключенных толкали его, били кулаками и кричали: «Проснись!» Иногда приходилось выливать ему на голову воду. Мне было жаль его. Все это – омовение, молитвы и чтение сур – занимало около часа. Затем заключенные возвращались в койки. Никаких разговоров. Тихий час.

Мне всегда было трудно снова заснуть, и обычно я лежал до семи без сна. К тому времени, когда я наконец задремывал, кто-нибудь кричал: «Адад! Адад!» [«Подсчет! Подсчет!»] – предупреждение, что пора готовиться к процедуре «подсчета голов».

Мы садились на койках спиной к пересчитывавшему нас израильскому солдату, поскольку он был безоружен. Процедура занимала всего пять минут, после чего нам разрешали снова лечь спать.

– Джалса! Джалса! – кричал эмир в 8:30.

Подходило время для собраний, которые ХАМАС и «Исламский джихад» проводили дважды в день. Не приведи Аллах, чтобы они позволили кому-то из нас поспать пару часов кряду. Постепенно все это начинало по-настоящему раздражать. И снова выстраивалась очередь в туалеты, чтобы все успели подготовиться к девятичасовой джалсе.

В первую дневную джалсу ХАМАСа мы изучали правила чтения Корана. Я, в общем-то, знал все от отца, но большинство заключенных знакомились с этим впервые. Вторая ежедневная джалса посвящалась больше самому ХАМАСу – нашей самоорганизации и поддержанию дисциплины внутри тюрьмы, объявлениям о новоприбывших и новостям о том, что происходит на воле. Ни о каких тайнах или коварных планах речи не шло – только самые обычные новости.

После каждой джалсы мы частенько коротали время за просмотром телевизора, установленного в дальнем конце барака, напротив туалетов. Однажды утром я смотрел мультфильм, как вдруг началась реклама.

БАММ!

Перед телевизором упала и закрыла экран большая деревянная доска.

Я подпрыгнул от неожиданности и стал озираться.

– Что это было?!

Несколько секунд спустя я понял, что доска была прикреплена к тяжелой веревке, свисавшей с потолка. Другой конец веревки крепко держал заключенный, сидевший в противоположном конце барака. Его задача, по-видимому, состояла в том, чтобы отслеживать нечистое в телевизионной передаче и вовремя опускать доску перед экраном, чтобы мы это не увидели.

– Зачем ты уронил доску? – спросил я.

– Ради твоей же защиты, – грубо ответил мужчина.

– Защиты? От чего?

– От девушки в рекламе, – объяснил «цензор». – На ней не было головного платка.

Я повернулся к эмиру.

– Он это серьезно?

– Разумеется, серьезно, – ответил эмир.

– Но у нас у всех дома есть телевизоры, и там мы ничем подобным не занимаемся. Зачем это устраивать здесь?

– Пребывание в тюрьме сопряжено с особыми испытаниями, – объяснил эмир. – Здесь нет женщин. То, что показывают по телевизору, может вызывать у заключенных определенные проблемы и приводить к таким отношениям между ними, какие мы ни в коем случае одобрить не можем. Таково правило, и мы его соблюдаем.

Конечно, не все соблюдали правило одинаково. То, что нам разрешалось смотреть, во многом зависело от того, кто держал веревку. Если парень был из Хеврона, то он прикрывал доской даже героиню мультфильма без шарфа, а если из либеральной Рамаллы, то мы видели гораздо больше. Держать веревку по очереди должны были все, но я в этой глупости участвовать отказался.

После обеда следовала полуденная молитва, за которой – еще один тихий час. Большинство заключенных в это время дремали. Я обычно читал книгу. А вечером разрешалось немного погулять во дворике или пообщаться.

Для парней из ХАМАСа жизнь в тюрьме была организована довольно скучно. Нам не разрешали играть в карты. Мы должны были ограничиваться чтением Корана или исламских книг. Внутри других группировок свободы было гораздо больше.

Наконец однажды днем появился мой двоюродный брат Юсеф, которому я очень обрадовался. Израильтяне выдали нам несколько машинок для стрижки, и мы обрили ему голову, чтобы избавить от запаха центра временного содержания.

Юсеф не был членом ХАМАСа, он был социалистом. Он не верил в Аллаха, но и не разуверился в Боге, а значит, достаточно подходил для вступления в «Демократический фронт освобождения Палестины». ДФОП хотел строить палестинское государство, в отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», которые боролись за ислам.

Через несколько дней после приезда Юсефа меня навестил дядя Ибрахим Абу Салем. Он уже два года находился под административным арестом, хотя никаких официальных обвинений ему так и не предъявили. И поскольку он представлял опасность для Израиля, его продержат в заключении еще долго. Как особо важному члену ХАМАСа, дяде Ибрахиму разрешалось свободно перемещаться между миварой и основным палаточным лагерем, а также заходить в любую часть спецзоны. Пользуясь привилегированным положением, он пришел в мивару проведать родного племянника, убедиться, что со мной все в порядке, и принес немного новой одежды – нехарактерный жест заботы от человека, который бил меня и бросил нашу семью на произвол судьбы, когда отца посадили в тюрьму.

При росте почти шесть футов[20] Ибрахим Абу Салем был весьма яркой личностью. Из-за внушительного живота, свидетельствующего о его пристрастии к еде, он был похож на жизнерадостного гурмана. Но я знал его, как никто другой. Дядя Ибрахим был подлым, эгоистичным человеком, склонным ко лжи и лицемерию, – то есть полной противоположностью моему отцу.

Тем не менее в стенах «Мегидо» с дядей Ибрахимом обращались как с королем. Его уважали все заключенные независимо от фракции – за возраст, за способность к преподаванию, за работу в университетах, а также за политические и академические достижения. Его визитами обычно пользовались старосты тюремных крыльев, обращаясь с просьбой прочитать заключенным лекцию.

Всем нравилось слушать выступления Ибрахима. В эти минуты он становился похож не столько на лектора, сколько на артиста. Ему нравилось веселить слушателей, и, даже когда он рассказывал об исламе, ему удавалось доносить его суть простым, доступным каждому языком.

Однако в этот день не смеялся никто. Все сидели молча, широко раскрыв глаза, пока Ибрахим яростно вещал о коллаборантах: о том, как они обманывали и ставили в трудное положение своих родных, становясь врагами палестинского народа. Он говорил так, что у меня возникло ощущение, будто он обращался прямо ко мне: «Если ты что-то скрываешь от меня, Мусаб, то лучше всего рассказать об этом прямо