Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф Страница 19

– Что происходит? – строго спросил он.

Я рассказал правду, и он ужасно разозлился. Однако за гневом я увидел его разочарование и обеспокоенность.

– Это очень серьезно, – предупредил он меня. – Зачем ты в это влез? Ты должен был заботиться о матери, братьях и сестрах, а не бегать от израильтян. Неужели ты не понимаешь, что тебя застрелят?

Я пошел домой, собрал учебники и кое-какую одежду, после чего попросил знакомых «Братьев-мусульман» спрятать меня где-нибудь, пока я не сдам экзамены и не окончу школу.

Ибрахим явно недооценивал всю серьезность ситуации. Он продолжил названивать мне, и часто на мобильный телефон моего отца.

– Что происходит? Куда ты пропал? Я отдал тебе все деньги. Мне нужно их вернуть.

Я рассказал ему о сотрудниках сил безопасности, побывавших у нас дома, а он начал кричать и говорить опасные вещи прямо в трубку. Я быстро отключил связь, прежде чем он успел ляпнуть что-нибудь еще о себе или обо мне. Однако уже на следующий день к нему нагрянули солдаты ЦАХАЛа, обыскали дом и нашли оружие. Ибрахим был немедленно арестован.

Я впал в отчаяние. Я доверился тому, кому не следовало доверять. Отец сидел в заключении, и он во мне разочаровался. Мать ужасно за меня волновалась. Я должен был готовиться к экзаменам. И меня разыскивали израильтяне.

Что могло быть хуже?

Глава десятая

«Скотобойня»

1996

Несмотря на все мои старания, израильские силы безопасности меня настигли. Они прослушивали мои разговоры с Ибрахимом, и вот я здесь – в наручниках, с завязанными глазами, лежу на полу армейского джипа возле заднего сиденья и пытаюсь хоть как-то увернуться от ударов прикладами.

Джип остановился. Казалось, мы ехали несколько часов. Когда солдаты подняли меня и потащили вверх по лестнице, наручники так глубоко врезались в запястья, что я перестал чувствовать руки. Повсюду вокруг я ощущал движения людей и слышал крики на иврите.

Меня привели в маленькую комнату, где сдернули повязку с глаз и сняли наручники. Щурясь от света, я попытался понять, где нахожусь. Комната была пуста, только в углу стоял небольшой письменный стол. Я стал гадать, что еще приготовили для меня военные. Допросят? Продолжат бить? Будут пытать? Думать долго не пришлось. Всего через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошел молодой солдат. У него было кольцо в носу и русский акцент, который я узнал. Это был один из тех солдат, которые избивали меня в джипе. Он велел идти за ним и повел по длинным извилистым коридорам. Мы оказались в еще одном маленьком кабинете. На старом письменном столе стояли компьютер и небольшой телевизор. Рядом лежала манжета с манометром для измерения артериального давления. Как только я вошел, в ноздри ударила невыносимая вонь. Я сглотнул, уверенный, что меня сейчас опять вырвет.

Следом за нами вошел мужчина в медицинском халате, выглядевший усталым и несчастным. Он, казалось, удивился, увидев мое разбитое лицо и безобразно распухший глаз. Но если его и беспокоило мое самочувствие, то он, конечно, никак этого не проявил. Мне доводилось встречать ветеринаров, которые были куда добрее к животным, чем этот врач по отношению ко мне.

Вошел охранник в полицейской форме. Он развернул меня, снова надел наручники и натянул на голову темно-зеленый мешок. Я тут же нашел источник зловония. Мешок смердел так, будто его никогда не стирали. Пахло нечищеными зубами и смрадным дыханием сотен заключенных. Меня вырвало, и я старался поменьше дышать. Но каждый раз, когда приходилось вдыхать воздух, я засасывал грязную тряпку в рот. Меня охватила паника, я почувствовал, что задохнусь, если не смогу снять с себя мешок.

Охранник обыскал меня, забрав все, включая ремень и шнурки от ботинок. Затем ухватил за мешок и потащил по коридорам. Поворот направо. Налево. Еще раз налево. Направо. Снова направо. Я не знал, где я и куда меня ведут.

Наконец мы остановились, и я услышал, как он ищет ключ. Затем он открыл дверь, на слух показавшуюся мне толстой и тяжелой.

– Ступеньки, – сказал он.

Я на ощупь спустился на несколько ступенек. Сквозь ткань я сумел разглядеть что-то вроде мигалки – вроде тех, что стоят на крышах полицейских машин.

Охранник снял мешок, и я понял, что стою перед занавеской. Справа от себя я увидел корзину с такими же темно-зелеными мешками. Мы подождали несколько минут, пока голос с другой стороны занавески не разрешил нам войти. Охранник защелкнул кандалы у меня на лодыжках и надел на голову другой мешок. Затем схватил за него и потащил меня вперед, за занавески.

Холодный воздух вырывался из вентиляционных отверстий, откуда-то издалека доносилась музыка. Должно быть, я шел по очень узкому коридору, потому что постоянно задевал стены плечами. У меня кружилась голова, я изнемог и шел из последних сил. И вот мы снова остановились. Солдат открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Затем он снял мешок и вышел, заперев за собой тяжелую дверь.

Я огляделся, второй раз за сегодня изучая обстановку. Площадь камеры оказалась около шести квадратных футов – места хватало только для небольшого матраса и двух одеял. Тот, кто занимал камеру до меня, скатал одно одеяло, сделав из него подушку. Я сел на матрас. Он был липким, а одеяла пахли не лучше, чем мешки. Я прикрыл нос воротником рубашки, однако от моей собственной одежды несло рвотой. С потолка свисала одинокая тусклая лампочка, но выключателя нигде не было видно.

Небольшое отверстие в двери было единственным в комнате оконцем. Воздух был спертый, пол мокрый, бетон покрыт плесенью. Повсюду кишели насекомые. Все было грязным, полусгнившим и омерзительным на вид.

Я просто сел и долго сидел, не зная, что делать. В какой-то момент мне захотелось в туалет, и я встал, чтобы воспользоваться ржавым унитазом в углу. Закончив, я нажал на ручку смыва и тут же пожалел об этом. Отходы не смылись в отверстие, вместо этого они выплеснулись на пол и впитались в матрас.

Я сел в единственном оставшемся сухом углу и попытался собраться с мыслями. Ну и местечко для ночлега! Глаз пульсировал и горел. Из-за сильной вони было невозможно дышать. Жара в камере стояла невыносимая, отчего вся моя пропитанная потом одежда так и липла к телу.

Я давно ничего не ел и не пил, кроме козьего молока у нас дома. И даже оно теперь скисало на моей